Ширл Хенке - Глубокая, как река

Остаток дня Оливия провела вне дома. Нет, она не пыталась избежать встречи с Сэмюэлем, а только поступала, как истинная христианка. Попадись он ей сейчас под горячую руку, она бы его просто пристрелила из английского пистолета, подаренного Микайей. И она занялась делами в окрестностях хижины. Дел, забот всегда хватало. Вначале Оливия навестила пчел и набрала меда, затем проверила силки, прикончила и выпотрошила пару попавшихся кроликов. Наконец поняла, что дальше тянуть время не имеет смысла, и пошла домой.

По ту сторону хижины слышались удары топора. Видимо, Микайя решил наколоть дров. Оливия вошла в дом, положила на стол дары природы, приблизилась к окну, намереваясь поприветствовать хозяина, и, к своему удивлению, обнаружила, что во дворе трудится Сэмюэль. Обнаженный по пояс, обливаясь потом, он сейчас напоминал индейца смуглой, обожженной солнцем кожей и растрепанными длинными волосами цвета воронова крыла.

Оливия отпрянула от окна. Не дай Бог Сэмюэль заметит и решит, что она снова подглядывает за ним! А куда подевался Микайя? В последние дни он подозрительно долго пропадал где-то, как будто хотел дать возможность молодым людям побыть наедине. Но это же глупо! Какой в этом смысл? Ведь она же ясно дала понять, что Сэмюэль на ней никогда не женится. Да и кто пойдет замуж за этого самовлюбленного женоненавистника?

Предмет ее раздумий не заставил себя долго ждать и ввалился в комнату с охапкой дров. Сэмюэль догадался надеть рубашку, но ворот был широко распахнут, и оттуда выглядывала до неприличия волосатая грудь. Однако Оливия не сделала ему замечания, опасаясь нарваться на уничтожающий насмешливый взгляд синих глаз.

Сэмюэль сгрузил дрова у печки и стал наблюдать за тем, как быстро и ловко чистит картошку девушка, снимая тонкий слой кожуры. Полковник невольно залюбовался маленькими ловкими руками. Микайя говорил, что на ночь Оливия протирает руки жиром норки и поэтому у нее такие белые руки, хотя она не чурается самой грязной работы. Полковник прокашлялся и заговорил:

— Оливия, я приношу извинения за недостойное поведение сегодня утром. Я не ищу оправданий, но так уж получается, что каждый раз, когда мы остаемся наедине, я начинаю говорить глупости и совершать дурацкие поступки. Еще раз прошу меня простить.

Оливия бросила последнюю картофелину в воду и собралась поставить кастрюлю на огонь, но Сэмюэль перехватил ее руку и сам поставил кастрюлю на место.

— Почему вы обо мне думаете только плохое? — тихо спросила девушка.

— Понимаете, Оливия, вы совсем не похожи на других женщин. — Он неловко поежился. — Вы сами мне рассказывали о своем детстве в Европе. То вы жили, как короли, а то бежали куда-то под покровом ночи, спасаясь от кредиторов и карточных игроков, которым задолжал ваш отец. Потом ваша семья переехала в Америку, родители погибли, вашим опекуном стал Эмори Вескотт, а вы то обряжались в мужскую одежду и состязались с мужчинами на скачках, то блистали на балах, флиртуя с толпой поклонников. Простите, если я покажусь слишком самонадеянным, но мне представлялось, что вы сами преследовали меня в тот вечер на балу у Шуто. Очевидно, предполагалось, что я покорно стану в очередь вместе с прочими вашими воздыхателями? Именно такой план разработал Вескотт?

— Когда до вас наконец дойдет, что Вескотт не посвящал меня в свои планы? — холодно ответила Оливия. — Я случайно подслушала вашу беседу и очень хорошо помню, что вы ему ответили. Вескотт знал, что вы женаты, а я, дурочка, не имела понятия.

— Да, я был женат, — признался Сэмюэль, повесив голову.

— И снова жениться не собираетесь? Вы заявили об этом совершенно определенно.

— Летиция была само совершенство, когда ее окружали поклонники. Скромная, обаятельная — невозможно было представить себе лучшей жены.

Оливия увидела, как на его лицо набежала тень.

— Однако вы в ней ошиблись, и она причинила вам боль. В бреду вы часто упоминали ее имя, — мягко продолжала девушка, — но это совсем не значит, будто все женщины подобны Летиции.

— Дело не только в моей бывшей супруге, — неохотно признался Сэмюэль. Ему не хотелось говорить на эту тему и в то же время тянуло все рассказать Оливии, смотревшей на него с сочувствием и теплой улыбкой.

— Мне кажется, вам просто попадались не те женщины. Может, вы не там их искали? — Оливия почувствовала, что Шелби замыкается в себе, и хотела разделить его боль. — Или в вашей жизни были и другие предательницы?

— Моя мать, — сухо сказал Шелби, — эгоистичная, расчетливая аристократка-француженка, не способная считаться с чувствами других людей. К тому же и коварная, под стать своему бывшему любовнику Талейрану. Она сумела пережить три режима. Когда мне исполнилось тринадцать лет, она забрала мою сестру и отправилась назад в Париж, бросив меня и моего отца на произвол судьбы. Ей стало скучно в Виргинии, захотелось вновь блистать в обществе. Отец умер от разбитого сердца, а я остался в живых, выстоял. Видно, сердце у меня крепче… или не такое любящее. — Он улыбнулся, в улыбке не было тепла. — А став взрослым, нашел совсем другое применение женщинам. И больше мне не нужна была мать.

— И сердце тоже? Я не уверена, что где-то глубоко в вас по-прежнему не скрывается маленький мальчик… который ждет любви. — Ей стало понятно теперь его странное обаяние, уклончивые ответы, цинизм и неприятие искренних чувств. Поймав на себе иронический взгляд синих глаз, девушка поспешно поправилась: — Ну, возможно, не материнской любви…

— Я не ищу никакой любви, Оливия. Я сделал одну попытку. Взял в жены прекрасную девушку из хорошей семьи, и мы стали жить вместе, намеревались обзавестись детьми… По крайней мере, я так полагал. Я был глупцом.

— Вы испытали боль и разочарование, но из этого не следует, что нужно считать себя глупцом, — возразила Оливия, сделав шаг вперед. Ей очень хотелось обнять и приласкать Сэмюэля. Он сжимал и разжимал кулаки, сдерживая приступ гнева, навеянного болью воспоминаний. — И это вовсе не означает, что нет женщины, которой вы могли бы довериться.

Оливия руководствовалась самыми лучшими чувствами, и Сэмюэль это хорошо понимал. Его неодолимо влекло к ней, хотелось положить голову на ее грудь и забыть о прошлом, думать только о настоящем и мечтать о будущем. Но эта девушка связана с Вескоттом — возможно, была его жертвой, а может, и сообщницей. И Сэмюэль улыбнулся, но глаза его остались холодными:

— Боюсь, мне не дано судить о женщинах. Всю жизнь меня влекло к тем, кто пускает кровь.

Намек был столь прозрачным, что прозвучал как оскорбление. Страшная боль пронзила сердце Оливии, сама собой поднялась рука и влепила звонкую пощечину обидчику. Девушка резко повернулась и выбежала из хижины. Последние свои слова: «Да, вам не дано судить о женщинах» — Оливия проговорила сквозь глухие рыдания.