Шеннон Дрейк - Среди роз

— Я не могу пошевелиться… — простонала она. Тристан разул ее, гладя усталые ступни, пальцы и пятки.

Женевьева задумчиво улыбалась, не открывая глаз, и вздыхала. Она почти не почувствовала, как он снял с нее платье, заключил в объятия и пожелал приятных сновидений.

Женевьева проснулась утром, когда в спальне появилась Тэсс. Тристан был уже одет, в комнате пахло шоколадом. Женевьева услышала, как Тристан шутит с Тэсс, желая ей хорошего Рождества. Она хотела откинуть одеяло, но, вспомнив, что раздета, снова укрылась до подбородка. Тэсс вышла, закрыв за собой дверь. Женевьева ласково и смущенно пожелала Тристану счастья. Он улыбнулся в ответ, но не сразу подошел к кровати, а сначала наполнил чашку шоколадом.

Женевьева подвинулась, освобождая для него место, взяла чашку и отпила ароматной жидкости.

От близости Тристана ей стало тепло и уютно.

— Мне надо поскорее встать. Скоро начнется праздничная служба…

— Еще не скоро. — Тристан взял ее за подбородок. Сегодня его глаза казались особенно светлыми и глубокими, волосы были взъерошены, на губах играла улыбка. Никогда еще он не казался таким мягким и привлекательным. — У нас еще есть время. Я не позволю королю перещеголять меня.

Женевьева удивленно смотрела, как он направился к креслу, где лежал его плащ, и вскоре вернулся с маленьким свертком в голубом бархате, который и подал ей. Тристан снова присел на постель, развернул сверток и вынул оттуда золотое украшение для волос, усеянное сверкающими камнями.

— Эти камни, — сказал он, — напоминают мне твои глаза — они так же часто меняют цвет. Твои глаза становятся то сиреневыми, как аметисты, то синими, как сапфиры, а в минуты страсти и гнева сверкают, как бриллианты.

У Женевьевы гулко забилось сердце. Она не могла вымолвить ни слова, не могла разобраться в своих чувствах. Радовалась ли она тому, что Тристан преподнес ей такой чудесный подарок? А может, стыдилась — того, что он счел необходимым отблагодарить ее? О если бы только Тристан не пытался завоевать Иденби! Они могли бы стать возлюбленными и друзьями!

Не прикоснувшись к украшению, девушка отвела глаза.

— Какая прелесть… — Она натянула одеяло. — Тристан, твой подарок прекрасен. Но мне… нечего подарить тебе в ответ.

Он, видимо, угадал ее мысли.

— Я купил его в Лондоне, Женевьева. На деньги, полученные из северных поместий. И сделал это не для того, чтобы подкупить тебя или отблагодарить. Это рождественский подарок женщине, которая заслуживает большего. Вот и все.

Она с трудом сдержала слезы. Тристан взял украшение и надел ей на голову, и Женевьева засмеялась, вспомнив, что не причесана.

— Мне нравится, когда твои волосы в беспорядке. — Тристан отстранился, любуясь ею. Выражение нежности не сходило с его лица, и Женевьева вдруг растрогалась.

— Но мне нечего тебе подарить, — повторила она.

Он вдруг встал и направился к камину, отчужденный и молчаливый.

— Тристан, я не хотела обидеть тебя…

Он обернулся.

— И все-таки ты можешь сделать мне подарок. — Тристан поднял руку, пресекая возражения Женевьевы, указал на ее живот, укрытый одеялом. — Ты согласна подарить мне его на Рождество? Сделать драгоценный подарок, который позволит мне спокойно спать по ночам? Если да, то поклянись, что будешь осторожна и убережешь ребенка — даже если в душе ты по-прежнему считаешь меня заклятым врагом. Поклянись заботиться о своем здоровье и здоровье малыша.

Женевьева залилась краской. Тристан заговорил о ребенке впервые после возвращения, после бурной и странной ссоры. Она не понимала чувств Тристана, но догадывалась, что ее беременность мучительно напоминает ему о былом счастье. Должно быть, тогда, молодой и веселый, он искренне радовался беременности жены. От волнения у Женевьевы закружилась голова. Возможно, они все еще враги, и тут уж ничего не поделаешь. Мир суров, но жизнь быстро меняется. Может, у нее еще есть надежда? Хотя бы на то, что на трон взойдет один из Йорков?

Этого она не знала. Наступало Рождество; отец и Аксель лежали в могиле. Женевьеве следовало бы презирать Тристана всей душой, но она обязана уберечь ребенка — хотя бы из благодарности. Судя по всему, он не питал ненависти к ней.

— Женевьева!

Она наконец взглянула на него и вновь удивилась тому, что Тристан смотрит на нее так ласково. Она боялась заговорить. «В моем сердце нет места для ненависти! — хотелось сказать ей. — Я не могу ненавидеть тебя. Но должна хранить свою честь и помнить, что ты враг, который пришел, взял то, что пожелал, и погубил моего отца…»

В замешательстве покачав головой, она срывающимся голосом прошептала:

— Милорд, я буду осторожна. И позабочусь о ребенке. — Это признание испугало Женевьеву. Ей не хотелось признаваться в том, что она способна полюбить зародившуюся в ней жизнь и своего врага. Она вскочила, прикрываясь одеялом и смущенно смеясь. — Но это, милорд, не рождественский подарок! — Она грациозно присела. — Вы преподнесли мне драгоценности…

— А ты даришь их мне каждую ночь, — возразил с поклоном Тристан. — Я сплю укрытый этими золотыми прядями. И очень ценю их.

— Пожалуй, их стоит отрезать…

— Не вздумайте, миледи!

— В таком случае попробую снова укрыть вас ими. И немедленно. — Женевьева сбросила одеяло и застыла перед ним — нагая, гордая и прекрасная, не чувствуя стыда. Ошеломленный Тристан молчал.

Она медленно направилась к нему, соблазнительно, как кошка, слегка покачивая бедрами и бесшумно касаясь пола узкими ступнями. Ее волосы, увенчанные сияющим убором, струились вдоль тела и чуть колыхались, сверкал золотистыми искрами, нежно касались груди и бедер, окутывая девушку великолепным плащом.

Тристан замер. Никогда еще Женевьева сама не прикасалась к нему, поэтому сейчас мгновенно воспламенила его. Он изумленно смотрел на нее.

На губах Женевьевы играла легкая и беспечная улыбка под стать ее чувственным движениям. Она казалась искушенной, как Ева, опытной соблазнительницей. Остановившись перед Тристаном, она провела ладонями по бедрам, вызывающе вздернула подбородок и сверкнула глазами.

Привстав на цыпочки, она прильнула к нему, обвила руками его шею — так, что теперь их тела соприкасались. Женевьева ощущала его затвердевшую плоть, но с лукавой усмешкой, едва позволив ему ощутить ее тепло, отстранилась.

— Пожалуй, мне надо одеться! — Она прикрыла грудь волосами, оставив на виду глубокую ложбинку между сливочными холмами. Потом закружилась. Волосы развевались, как золотой водопад, манили и притягивали, скрывали и вновь обнажали ее женственную фигуру, безумно волнуя его. — Пожалуй… — начала Женевьева, но опомнившийся Тристан уже метнулся к ней и заключил ее в объятия.