Огненные времена - Калогридис Джинн

От этой мысли и печального вида отца юный рыцарь вскрикнул, и тут же у него в горле встал ком.

Услышав этот вскрик, сеньор поднял испещренное морщинами лицо от карты и всмотрелся в темноту. Губы его раскрылись, глаза расширились, и на лице забрезжило узнавание, надежда, которая не осмеливалась превратиться в уверенность от страха, что она окажется напрасной.

– Люк, – прошептал он, вставая, не обращая внимания на то, что меха упали в костер, а его заместитель полез за ними, пытаясь их спасти.

Раскрыв объятия, двое мужчин пошли навстречу друг другу. Они сошлись у потрескивающего костра и сжали друг друга в объятиях сильно, до потери дыхания, не замечая, что из глаз полились слезы.

И в тот миг, когда Люк обнял своего отца, за спиной Поля из темноты вышел человек. Это был Эдуар. Его лицо наполовину было освещено, наполовину оставалось в тени, но на нем было выражение такого глубокого потрясения, какого его племяннику до сих пор не приходилось видеть.

Поль отпустил своего помощника и всех слуг. Эдуар стоял рядом, сложив руки, и безотрывно глядел в огонь, тогда как Люк, с тарелкой жареной баранины в руках, сидел рядом с отцом и рассказывал, как увидел свою мать во сне, а потом поехал в родной замок и обнаружил ее в здравом рассудке.

– В здравом рассудке! – прошептал Поль. – Люк, не шути со мной. Ты имеешь в виду…

– Я имею в виду то, что сказал, отец. Она здорова. Она снова стала собой. Она беспокоится о вас. – Люк быстро опустил глаза, стараясь побороть то глубокое чувство, которое он испытал, увидев выражение отцовского лица. – Она радовалась нашей встрече.

Он вовремя поднял взгляд, чтобы уловить искру, сверкнувшую в глазах Поля. Она смягчила его черты, и все лицо его словно осветилось изнутри.

Если чего-то Люк и желал так же страстно, как встречи со своей возлюбленной, так это именно этого: знать, что мать здорова и что печаль покинула отцовские глаза.

– Беатрис, – промолвил Поль, глядя в темноту перед ним. Губы его дрогнули от улыбки. – Неужели это возможно? Моя Беатрис вернулась ко мне…

– Поль! – воскликнул Эдуар, быстрым движением опустившись на колени перед своим зятем и схватив его за руки выше локтя, тем самым заставив посмотреть прямо себе в глаза. – Не хочу похитить у вас вашу радость. Но я полагаю, что это – уловка нашего врага, – предупредил он.

От этого упоминания Поль внутренне сжался и пробормотал слова проклятия.

– Уловка… Но с какой целью? Чтобы разбить старику сердце?

– Чтобы причинить вред вашему сыну.

– Дядюшка, позвольте мне объяснить, – быстро возразил Люк. – Я приехал сюда не потому, что взбунтовался против вас. Я сделал для матушки талисман, чтобы освободить ее, – и он подействовал! Если бы вы только увидели ее, вы бы поверили. И она беспокоилась о том, что вред может быть причинен моей возлюбленной. Она – Сибилль – едет сюда, дядюшка. И она будет в опасности, а если я не вмешаюсь, она погибнет. Зачем было врагу предупреждать меня об этом?

Эдуар, еле сдерживая гнев, резко повернулся к нему:

– Чтобы послать на опасный путь тебя!

Люк встал.

– Если он хотел причинить зло мне, то почему он не напал на меня, когда я был один на один с матушкой?

– Но я ведь говорил тебе, что из моего видения следовало, что опасность подстерегает тебя на поле боя. Скажи тогда, что ты приехал сюда только для того, чтобы передать эту новость отцу, и что ты не будешь участвовать в битве.

– Я пойду в бой бок о бок с отцом, дядюшка. И буду рядом с ним, пока и он, и моя возлюбленная не окажутся дома в полной безопасности.

– Эдуар! – И голос, и глаза Поля внезапно потускнели при словах его шурина, словно кто-то погасил в нем внутренний огонь. – Это правда?

Сурово глядя на него, Эдуар кивнул, а потом перевел взгляд на племянника.

Поль повернулся лицом к Люку.

– Тогда ты не должен идти с нами. Внутреннее зрение твоего дяди очень точно, сынок. Насколько я знаю, оно никогда его не подводило. Какая мне радость от такой чудесной новости, что мне до чести воевать бок о бок с тобой, если я буду знать, что тебе угрожает опасность? Возможно, – и тут он утешительным жестом похлопал Люка по плечу, – возможно, это и правда, что твоя матушка снова с нами. Кто может сказать наверняка? Но мы должны также прислушаться и к словам Эдуара.

– Но я должен поступить так, как велит мне мое сердце, – настаивал Люк.

От такого упрямства сына у Поля сердито взметнулись брови. Это был хорошо знакомый жест, заставлявший трепетать маленького Люка. Но теперь сердитое выражение быстро сменилось выражением неуверенности, и он вопросительно посмотрел на Эдуара.

Дядя Люка вздохнул.

– Мы ничего не можем поделать, разве что убить его – да и это оказалось бы для нас довольно затруднительно. Он слишком хорошо усвоил уроки Жакоба. – Он опять глубоко вздохнул и придвинулся ближе к Люку, а потом с искренним смирением, которого Люк никогда в нем прежде не видел, произнес: – Но, может быть, это я бы плохим учителем. Может, это я не смог донести до тебя, Люк, важность сохранить себя в целости и сохранности до того, как ты сможешь побороть свой страх.

– Но это произошло! – улыбнулся Люк. – Больше всего я боялся того, что матушка никогда не вернется к нам… Но теперь она вернулась.

– Ох, Люк! – Эдуар со вздохом опустился на землю, глядя на огонь. – Тебе предстоит встретиться с чем-то гораздо большим, поверь мне. Ты подверг себя опасности.

– Твой дядя – очень мудрый человек. Послушайся его и, ради меня, останься, – взмолился Поль, но сын ответил:

– Ради своей возлюбленной, я должен идти.

На следующий день медленный караван армий де ля Роза и Транкавеля слился с армиями самого короля Иоанна. Огромный и все растущий и растущий зверь, подкармливаемый прибытием рыцарей других благородных домов, продолжал двигаться на север: разведчики донесли, что войска Черного Принца намеревались переправиться через Луару к городу Пуатье, чтобы соединиться с армией герцога Ланкастерского.

Все это время Люк ехал рядом с отцом, добыв себе подходящие доспехи. Однако Эдуар почему-то все время находился со своими рыцарями, не присоединяясь к зятю и племяннику даже во время привала. Это было очень подозрительно и нетипично для него. Люк обижался, но не из-за себя – потому что был уверен в том, что после окончания войны Эдуар собственными глазами увидит Беатрис в здравом рассудке и сам будет огорчен, что обидел своих родственников, – а из-за отца, которого это больно ранило, хотя он об этом не упоминал и притворялся вполне веселым во время долгих бесед, которые вел с сыном во время похода.

На третий день, часов в одиннадцать утра, когда армия остановилась на привал, пришло известие: английский принц переправился через Луару и приближается к Пуатье. Судя по всему, армия Эдуарда Черного была вдвое меньше армии короля Иоанна, и к тому же его воины были измучены долгими месяцами рейдов по городам и весям Франции. Французы наверняка должны были одержать победу.

– Вперед, на Пуатье! – разлетелось над огромным лагерем, да так громко, что земля задрожала под ногами Люка, задрожало все его тело и голос его слился с другими голосами в мощном крике: – На Пуатье!

Потому что сердцем он знал, что именно там встретится наконец со своей возлюбленной.

Два дня после прибытия обеих армий под Пуатье французский и английский главнокомандующие, подбадриваемые посланцами Папы Римского, вели не слишком чистосердечные переговоры о перемирии. Но никто не захотел уступить. Судьба Франции должна была решиться на поле брани.

Третий день оказался воскресным, и ни одна из сторон не захотела нарушить его святость пролитием крови.

На рассвете четвертого дня Люк в полном боевом облачении сидел на подрагивающем от нетерпения коне, закованном в броню и шлем, украшенный пышным алым султаном из перьев. Рядом с ним сидел Поль де ля Роза в плаще цвета первозданного снега.

Справа и слева от них не было никого, а перед ними простирался луг, окутанный густым туманом. В тумане скрывался неприятель. Они находились на острие клина, готового к атаке. За ними стояли четверо знаменосцев, а за теми – восемь рыцарей де ля Роза. Поль сам вызвался возглавить атаку, и у Люка не оставалось иного выбора, кроме как занять место рядом с ним. Они не разговаривали – отчасти из-за напряжения, но отчасти также из-за того, что были в шлемах, мешавших что-либо слышать и не дававших возможности вести обычную беседу.