Сьюзен Виггз - Огненный рай

— У вас холодные как лед руки, — пробормотал он, выводя ее из амбара.

— Но как остальные…

Ее сердце замерло при виде ужасного зрелища: двери конюшен распахнуты, в стойлах не осталось лошадей; прямо перед ней чернела печь с трубой, остатки их тепла и уюта, — обгорелая, она, словно мрачный страж, возвышалась над серым пепелищем дома; то здесь, то там к небу поднимались струйки дыма над тлевшими постройками и нехитрым скарбом — всем тем, что называлось хозяйством; и довершало жуткую картину безжизненное и окровавленное тело Глэдстоуна. Бетани вскрикнула и попыталась вырваться от Дориана, но он не отпускал ее.

— Кто совершил это злодейство? — прошептала она.

— Патриоты, — капитан постарался придать голосу побольше гнева. — По моему приказу отряд обнаружил большую часть скота, который они собирались переправить на перешеек Уорик.

Бетани содрогнулась — гнев и ненависть охватили ее. Патриоты! То есть все те подонки, которые в свое время устроили суд над мисс Абигайль. Будто читая ее мысли, Дориан крепко сжал Бетани за плечи.

— Вы сможете отомстить, дорогая. Обещаю.

Она взглянула на Глэдстоуна.

— Мне совсем не хочется этого.

— Ах, Бетани, этому бедняге уже не поможешь. Пойдемте, дорогая. Вы нужны матери.

Бандиты разграбили большой дом. Дориан показывал ей опрокинутую мебель и разбитые стекла. В большой гостиной слуги плакали, прижимались друг к другу, в отчаянии сжимая руки.

— Урон не столь значителен, как это кажется на первый взгляд, — объяснил он. — Мои люди прибыли вовремя и спугнули бандитов. Они не успели поджечь большой дом. — Он взглянул на Кэрри Маркхэм, которая терла нос крошечным носовым платком. — Где миссис Уинслоу?

— Ее отвели в спальню и уложили в постель. — Кэрри шмыгнула носом. — Ваш врач дал ей настойку опия, чтобы она уснула.

— А где отец? — задала вопрос Бетани. Дориан обернулся к ней, лицо его стало напряженным.

— Моя дорогая, это, конечно, самый страшный удар. — Он тяжело вздохнул. — Бетани, моя дорогая девочка, сердце вашего отца не выдержало, не вынесло ужасов этой ночи.

Она машинально передала Генри в руки Кэрри и медленно направилась в спальню отца, где вся мебель также была перевернута, а вещи валялись на полу. Повар Дадли, весь бледный, убирал осколки вокруг большой деревянной кровати. Подняв хорошо смазанное охотничье ружье, полностью искореженное, слуга объяснил:

— Ваш отец пытался оказать сопротивление, но негодяев оказалось слишком много. И в конце концов он сломал ружье, заявив, что ни один проклятый мятежник не сможет из него выстрелить.

Бетани увидела покойного: он лежал в расстегнутом сюртуке, но без неизменной сапфировой заколки, смерть разгладила раздражение на его аристократическом лице.

Бетани опустилась на колени, горько сожалея, что никогда не была близка с отцом, хотя любила его, как и маленький Генри. Крепко закрыв глаза, она не находила слов, которые могли бы выразить ее горе. Чья-то рука легко коснулась ее плеча — это была Кэрри.

— Вам лучше спуститься вниз. Схвачено несколько преступников. Я унесу Генри в свою комнату.

Смахнув слезы, Бетани бросилась к лестнице — холодная ненависть наполняла ее, — хотелось взглянуть на людей, ставших причиной смерти ее отца.

В затемненном зале Дориан и трое солдат не могли справиться с двумя сопротивлявшимися мужчинами. Спустившись вниз, Бетани поморщилась от запаха рома и немытых тел, раздававшихся проклятий и ругательств. Один из пленных, вырвавшись от солдат, попытался бежать — сверкнула сталь, прервавшая его последнее проклятие. Свалившись на пол, он царапал пальцами полированный пол. Бетани взглянула на мертвеца: гладкие, прямые волосы обрамляли худое скуластое лицо — Чэпин Пайпер.

— Нет! — раздался голос второго мятежника. Бетани узнала его, но не хотела верить своим глазам и не могла кричать, будто смертельная стрела пронзила сердце. Эштон.

Она качнулась, схватилась за перила и спустилась к мужу.

— Скажи, что ты не виноват, — прошептала она, упав перед ним на колени. — Скажи, что ты не причастен к тому, что произошло сегодня ночью. Говори, любовь моя! Скажи, что не имеешь к этому никакого отношения.

Эштон взглянул на нее, а затем обратил горящий взгляд на Дориана.

— Я действительно не виноват, — проговорил он сквозь зубы, — но что от этого толку?

Она с трудом поднялась на ноги.

— Я должна быть уверена, что ты говоришь правду, Эштон. Пожалуйста…

Зарычав, муж бросился на Дориана, спасать которого кинулись сразу трое солдат. Удар прикладом — и оглушенный Эштон потерял сознание.

Звук щелкнувших каблуков солдата, стоявшего на страже, разбудил узника.

— Ты свободен, солдат.

Эштон сел, отыскивая зарубки на сырой стене камеры. Привыкнув к темноте, молча посчитал отметки, нацарапанные наручниками, — один, два, три… Четвертый день заточения. В камеру вошел Дориан Тэннер, закрыв за собою дверь. Эштон, прикрепленный к стене наручниками, подался вперед, наполненный яростью, сотрясавшей его до глубины души, но цепи останавливали, впиваясь в израненные запястья, — тупая боль заставила отпрянуть назад и прижаться спиной к сырой стене. Слащавая улыбочка играла на лице Тэннера.

— Терпение, мой друг. — С гримасой он вытащил из рукава шелковый носовой платок и приложил к носу, демонстрируя отвращение к затхлому воздуху камеры.

— Ты высокомерный сукин сын, — проговорил Эштон. Дориан покачал тщательно причесанным париком.

— Ну, ну, а я надеялся, что несколько дней в холодной и сырой камере умерят твой пыл. Очевидно, гнев помогает тебе согреться. Мне следовало поступить с тобой так же, как с твоим другом.

Боль пронзила Эштона при воспоминании о смерти Чэпина Пайпера, погибшего от рук «красных мундиров». Юноша погиб, не успев превратиться в мужчину, насладиться свободой, о которой мечтал и за которую отдал жизнь.

— Следовательно, — с ненавистью произнес Эштон, — можешь прибавить это убийство к числу своих геройских поступков, капитан.

— Смерть в военное время не считается убийством. Его все равно бы повесили, как опасного шпиона.

«Единственная угроза, исходившая от Чэпина, — это его преданность делу независимости, — боль разрывала сердце Эштона. — Финли… Что будет с ним? Как переживет смерть единственного сына?»

— Все, — как клятву произнес Эштон дрожащим от гнева голосом, — все, что пришлось пережить Чэпину Пайперу, воздастся тебе десятикратно.

Тэннер зло рассмеялся.

— Кто же это сделает, Маркхэм? Разумеется, не ты. Видишь ли, тебя скоро повесят.