Роберта Джеллис - Дракон и роза

– Относительно вас, Ваше Величество? – кивнул Мортон в ответ на улыбку Генриха. – Священники рассказывают мне, что никогда ранее не было так много и таких пылких молитв за здоровье определенного человека. Смею заверить, что если бы враг подошел к этому городу, его жители закрыли бы ворота и сражались.

Генрих вздохнул.

– Молюсь, чтобы никогда не было необходимости оказывать мне подобное одолжение.

Архиепископ молча смотрел на стекающие по стеклу маленького окна в личном кабинете Генриха дождевые капли. Кабинет был небольшой, красивой комнатой позади спальни, обставленной с изрядной роскошью и предназначенной для конфиденциальных разговоров. Генрих пользовался им, если ему хотелось побыть одному или побеседовать с кем-либо в частном порядке. Хотя он проводил здесь обычно немного времени, но это время имело для него огромное значение.

– Нет никакой причины откладывать наше путешествие по стране, за исключением, конечно, погоды. – Мортон сделал паузу, а затем медленно продолжил: – Вы должны ехать. Вам необходимо сменить обстановку. Вы устали, сын мой.

Генрих исповедался, и эти слова были взяты из его исповеди. Король сжал губы.

– Неужели я выгляжу слишком озабоченным? Элизабет, в свою очередь, нет.

– И как она может быть озабоченной, – подумал он. – Что это за брак? Я слежу за ней. Она следит за мной.

– Я не решаюсь взять ее с собой, – напряженно добавил, он. – И не решаюсь оставить здесь.

– Вы устали, – повторил Мортон. – Вы должны оставить ее здесь, сир, что будет лучше как для вашего здоровья, так и в политических целях.

Генрих беспокойно зашевелился. Он знал, что, несмотря на упоминание Мортона о его здоровье, опасность для него представляли не физические потребности Элизабет.

– Она хочет поехать. Я не желаю обидеть ее.

– Пообещайте ей следующее путешествие по стране. Необходимо, чтобы в этот раз король появился один. На Севере…

Быстрый раздраженный жест прервал повторение слов о том, что на Севере слишком сильны позиции приверженцев Йорка, и что там скорее будут приветствовать Элизабет как королеву, чем Генриха как короля.

– Как обстоят дела с Францией?

Мортон не выказал удивления от перемены темы беседы.

– Я еще не получил известий, но ожидаю со дня на день, нет, с часу на час, известие о том, что договор утвержден.

– И они непременно освободят Дорсета?

– Это второе условие.

– Я хочу, чтобы мне дали знать об этом в любое время дня или ночи. Пошлите за мной в спальню Ее Величества, если не сможете найти меня в моей.

Теперь Мортон был удивлен. Все обсуждения государственных дел обычно тщательно проводились в стороне от апартаментов Элизабет.

– Хорошо, Ваше Величество. Есть ли нечто особое в этом разговоре, о чем бы я не был осведомлен?

– Нет. Это всего лишь глоток меда, который позволит проглотить горькую пилюлю. Когда мы встретились впервые, Ее Величество хотела, чтобы я освободил Дорсета. Она заводила об этом разговор несколько раз, испытывая естественно большую привязанность к… – Генрих сделал паузу, – своей семье. Когда у меня будет известие о том, что он освобожден, я сообщу ей, что не могу взять ее в путешествие по стране, и в качестве утешения предложу ей присутствие ее брата.

Архиепископ с облегчением вздохнул. Все советники Генриха были настроены против того, чтобы Элизабет сопровождала его. Он выслушал их как всегда терпеливо, но до сего момента не признавался в том, что же оказывает на него большее влияние: желание своей жены или совет своих министров.

Через три дня, в самый подходящий момент, когда Генрих занимался своими обычными дневными делами, поступили, наконец, новости. Был доставлен пакет с письмом Дорсета, учтивым, полным многословных благодарностей и бессмысленных торжественных заверений в искренней преданности. Генрих решил, что Элизабет будет довольна, хотя сам почувствовал отвращение.

Этой же ночью, во время своего обычного визита к жене, он принес с собой письмо. Сначала любовь, потом новости или сначала новости, но уже без любви, раздумывал Генрих. Физическое влечение не занимало его мысли, потому что все его сексуальные желания были полностью удовлетворены в течение последних двух месяцев. Он просто хотел знать, какой же из этих двух вариантов меньше всего рассердит Элизабет. За последние несколько недель она стала еще более нервной и склонной ожесточенно спорить с ним из-за любого пустяка. Если это тот милый характер, который нахваливала Маргрит, то Генрих с трудом мог себе представить, какой же она тогда считала сварливым. Когда он пожаловался ей на это, Маргрит бесстрастно посмотрела на сына и посоветовала уже более яростным тоном не обижать свою жену.

Вопрос о том, с чего начать – с новостей или с любви – так и не был решен. Элизабет встала, как только увидела его, и нервно выпалила:

– Что случилось, Генрих? В чем дело?

– Ничего плохого. У меня есть новости для тебя. Одни немного разочаруют тебя, зато другие очень хорошие.

– Плохие новости?

Ее голос дрожал, а глаза расширились, как у испуганной лошади. Генриху хотелось закричать, что она должна признаться и облегчить свою душу, что он простит ей все, что бы она ни сделала. Вместо этого он сказал успокаивающе:

– Не плохие, а хорошие новости. Я заключил договор с Францией. Через несколько недель твой брат Дорсет будет дома.

Элизабет покачала головой.

– Нет, на твоем лице написано совсем другое. Но ведь ты не намерен причинить вред Дорсету, правда?

Генрих закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Я не намерен причинять вреда никому, мужчине или женщине, кто бы это не сделал по отношению ко мне. Успокойтесь, мадам.

– Мадам! Мадам! У меня есть имя. Ты что, не можешь называть меня по имени?

– Элизабет, успокойся. Если ты хочешь теперь пилюлю, которую я подсластил, то вот она. Я решил не брать тебя в путешествие по стране. Мне совершенно ясно, что ты не совсем хорошо…

– Я должна поехать! Я поеду! Генрих, ты не можешь оставить меня здесь. Я хочу поехать.

С побледневшим лицом она выскользнула из кровати и направилась к нему, распахнув халат, под которым было обнаженное тело. Генрих не успел осознать свои эмоции и подчинить их себе, и на его лице отразилось такое отвращение, что Элизабет вскрикнула и отпрянула в сторону. В то же мгновение дверь распахнулась, и появились Чени и Уиллоубай с наполовину обнаженными мечами. Как ни быстро они действовали, Генрих был быстрее. Он запахнул халат Элизабет и обнял ее рукой. Затем он обернулся к дверям и улыбнулся.

– Ее Величество лишилась самообладания, услышав известие о договоре с Францией и освобождении ее брата. Пришлите к ней ее дам.