Пэм Розенталь - Служанка и виконт

— Жанна, — мадемуазель Бовуазен подтолкнула маркизу к кровати, — займи мое место на минуту, я поговорю с месье…

— Доктор Берне.

«Значит, он сдал последние экзамены. Как удачно», — почти успела подумать Мари-Лор, как на нее накатилась тяжелая волна новых схваток.

— Э, пожалуйста, дышите, Мари-Лор, — робко попросила маркиза.

Мари-Лор пыталась послушаться, но умоляющий тон маркизы и даже ободряющее пожатие мадам Рашель не могли отвлечь ее от того, что мадемуазель Бовуазен шептала Жилю:

— Вторая стадия… затрудненный проход… задержка… — А затем: — Токсемия, кажется, мешает… но мы не уверены… пульс…

— Хорошо. — Жиль сбросил камзол. Закатав рукава, он подошел к кувшину с теплой водой, стоявшему на инкрустированном комоде. Мари-Лор ожидала, что он презрительно взглянет на богатую позолоту комода, но брат, казалось, сбросил свое острое классовое сознание вместе с камзолом и целиком превратился в очень сосредоточенного и умелого врача.

— Спасибо, Жанна. — Мадемуазель Бовуазен присоединилась к побледневшей и покрывшейся потом маркизе. — А теперь мы положим ноги Мари-Лор на эти подушки и валики, правильно, моя дорогая, сложи их здесь…

— А ты, — приказал Жиль Мари-Лор, — будешь выталкивать ребенка. — Он стоял между ее поднятыми ногами, глядя на нее так, как будто готовился снова учить ее драться как мальчишка.

— Но как… — Она хотела спросить его, как он узнал, кто сказал, где ее найти, но все вопросы испарились где-то между ее умом и ртом. Неожиданно ее перестало интересовать, как он попал сюда, она не думала ни о чем. Ею вдруг овладело непреодолимое желание вытолкнуть ребенка. И она даже знала, как это сделать. Конечно, она будет выталкивать огромную тыкву, а не ребенка — ведь, возможно, моя прекрасная Золушка, возможно, что это все-таки тыква. Да что же еще это могло быть? Не может же ребенок быть таким огромным.

Однако, что бы это ни было, Мари-Лор знала что делать. «Да, Жиль, я хорошо это знаю. Надо драться, — думала она между толчками, вздохами, стонами, воплями и ругательствами. — Драться, как женщина».

Как странно, что так внезапно боль совсем прекратилась, как раз в тот момент, когда Жиль удовлетворенно вздохнул так, как он всегда делал, если эксперимент удавался. «Ребенка уже во мне нет, — подумала она. — Должно быть, его взял Жиль».

Этот вздох успокоил ее. Но неожиданно все покинули ее и где-то в стороне были ужасно чем-то заняты. Она услышала, как кто-то тихо сказал: «Синий, не дышит». Наконец — прошла целая вечность — раздались громкий гневный требовательный крик и дружный вздох облегчения.

— Дай посмотреть на тебя, — шепнула Мари-Лор крохотному красноватому существу, которое Жиль положил ей на живот.

— Дышит хорошо, слава Богу, — сказал кто-то.

— Дай же посмотреть на тебя, — нежно, сдерживая рыдание, сказала она, когда мадам Рашель помогла ей взять ребенка в руки. Младенца завернули в теплое одеяло («Этих малышек, недоношенных, лучше держать в тепле», — сказала мадам Рашель), поэтому все, что Мари-Лор видела, было крохотное худенькое личико, сморщенное и измученное долгой и тяжелой дорогой. Но нельзя было ошибиться в сходстве. Это было лицо Жозефа, отпечатанное на новорожденной плоти, как изображение короля на золотой монете.

Где-то зазвонили церковные колокола.

— Уже полночь, — сказала еще не пришедшая в себя маркиза. — Наступил четверг, день, когда я навещаю Жозефа.

— И ты скажешь ему, — тихо произнесла мадемуазель Бовуазен, — что еще одна прекрасная здоровая молодая леди присоединилась к нам и что она с таким же нетерпением, как и все мы, ждет его освобождения.

Глава 8

Когда на следующее утро Мари-Лор проснулась, у ее кровати сидел Жиль.

— Маркиза написала мне, — рассказал он, — вероятно, в тот же день, как только ты приехала сюда. Она очень хорошо поступила, известив меня о твоем положении. Токсемия — неразгаданная болезнь, — добавил он, наливая ей чашку кофе из стоявшего на столе кофейника, — и может оказаться смертельно опасной. Они хорошо заботились о тебе, особенно эта актриса. — Он отвел глаза.

Ей хотелось успокоить оскорбленные чувства брата. «Да, Жиль, все так, как ты подозреваешь. Но в этом нет ничего плохого и позорного — это даже вполне естественно, если свыкнуться с этой мыслью».

Нет, лучше не смущать его. Она занялась едой — кофе, еще теплым хлебом, завернутым в льняную Салфетку, маленьким горшочком сладкого масла, стоявшим на подносе.

— Я осмотрел малютку, — сказал Жиль. — Она вполне здорова и крепко спит. С ней мадам Рашель. Они в соседней комнате. Конечно, она маленькая и худенькая, — добавил он, — но ты увидишь, что она из крепких.

Он снова отвел взгляд, явно не зная, что еще сказать. Мари-Лор поняла, что начать разговор следует ей.

— Должно быть, это для тебя было шоком.

Он широко раскрыл глаза. Да, так тоже можно было выразиться.

Его лицо приняло знакомое выражение: беспокойство старшего члена семьи, ответственного за легкомысленного младшего.

— Поедем домой, — потребовал он. — Ты не должна позволять им держать тебя и ребенка здесь, как домашних любимцев. — Он с отвращением покосился на Фигаро, свернувшегося у сестры в ногах.

— Я не могу, — ответила она. — Я должна дождаться Жозефа. Нам с Софи надо быть здесь, потому что, когда он… В случае если…

— Ты действительно назвала ее Софи? — Жиль позволил себе улыбнуться от удовольствия, прежде чем продолжил: — Твой… твой… — Перебрав в уме все слова, которыми он мог бы назвать Жозефа, и отвергнув их все, он пожал плечами и сказал: — Знаешь ли, его будущее не вселяет надежд. Дома все говорят о его деле, Мари-Лор. Говорят, что пора наказать какого-нибудь проклятого аристократа, хотя все признают, что он хорошо сделал, прикончив одного из своих, а не простого человека. Если общественное мнение что-либо значит, а так иногда случается даже при нашей дурацкой монархии Бурбонов, — он никогда не выйдет из Бастилии.

Казалось, Жиль решил быть жестоким. Или, возможно, просто сами факты были жестокими.

— Но истина тоже должна что-то значить, — возразила она. — И эта истина в том, как тебе хорошо известно, что Жозеф не совершал этого преступления. Весь день он разносил книги по книжным лавкам. Его подпись, вероятно, осталась во всех лавках города, как и у Риго.

Черт бы побрал Жиля за то, что он вовлек ее в этот спор. Она скрестила на груди руки, откинулась на подушки и сердито посмотрела на брата.

— Он не совершал этого, и это главное. Жозеф не убийца, Жиль!

Он ответил ей таким же гневным взглядом.

— Но он соблазнил тебя, разве не так? Неужели ты не понимаешь, что я никогда не прощу себе, что позволил тебе поступить туда на работу? Моим долгом было уберечь тебя от такого распутного негодяя, как он. Да я бы скорее убил «го, чем позволил дотронуться до тебя. Я бы никогда…