Паулина Гейдж - Проклятие любви

– Я вернусь через четырнадцать дней, – сказал он. – Надеюсь, дорогая матушка, что ты к тому времени сама решишь переехать в мой священный город.

– Его строительство растянется на годы, – ответила она неопределенно. – Эйе едет с тобой?

– Должен ехать. Мне нужны мои лошади и колесница. – Он заколебался, явно не в состоянии решить, остаться или уйти, и, видя его затруднения, она обняла его.

– Да будут твердыми подошвы твоих ног, Эхнатон.

Он обнял ее, растроганный тем, что она назвала его новым именем.

– Я люблю тебя, матушка.

Это было как возвращение к прошлым временам – держать его в объятиях, чувствовать щекой его костлявое, покатое плечо, его дыхание, раздувающее ее волосы. Глаза наполнились слезами сожаления и усталости. Она прижалась губами к его шее.

– Тебе лучше уйти, – неуверенно сказала она. – Моя кровиночка, мой бедный царевич. Иди!

Он тепло улыбнулся и ушел.

Когда последняя ладья флотилии фараона исчезла из виду, дворец вздохнул с облегчением. Ритм жизни замедлился, и Малкатта быстро вернулась к беззаботности былых дней. Можно было устраивать шумные веселые празднества или проводить жаркие солнечные дни, предаваясь томной неге. Будто бы для того, чтобы опробовать свою свободу, придворные принялись переправляться через реку к храму Амона в Карнаке в количествах больших, чем помнилось жрецам за годы и годы, и молиться с усердием, которое удивляло как служителей божьих, так и самих новообращенных.

Тейе чувствовала себя так, будто выздоравливала после долгой болезни. Она вызвала своего ювелира и провела целый день, выбирая новые серьги, пекторали, браслеты. Она заказала дюжину новых нарядов. Вместе со Сменхарой она ходила к погребальному храму своего почившего супруга, приносила ему пищу и цветы и воскуряла благовония. Она присмотрела новые покои для Сменхары и Бекетатон и наняла им новых наставников из Обители жизни в Карнаке. Впервые за много месяцев она вгляделась в лицо сына, отметив у него полные губы и миндалевидные глаза отца, хотя у мальчика они были не такие яркие, как у фараона. Он также унаследовал уверенную, царственную поступь Аменхотепа. Но он был еще слишком мал, чтобы проявить черты характера, по которым можно было бы узнать в нем сына Аменхотепа. Разговорчивое настроение часто сменялось периодами длительного молчаливого размышления. Было ли это вызвано глубокой задумчивостью или просто спадом интереса и внимания, Тейе не могла определить. Порой он впадал в угрюмость.

– Я хочу, чтобы Мериатон вернулась, – заявил он однажды, когда они покачивались в ладье Тейе, стоявшей на якоре у берега. В одной руке Сменхара беспечно держал свисавшую рыболовную лесу, полуобернувшись к матери в своем креслице из слоновой кости. – Она, наверно, скучает без меня. Одному делать уроки скучно, и я ненавижу Бекетатон. Она хнычет, когда я не хочу играть с ней.

– Она просто маленькая, – напомнила ему Тейе. – Ей ведь только два года, Сменхара. Мериатон так же хныкала в ее возрасте.

– Нет, она не хныкала, она просто дулась. И все равно, как ты можешь знать, чего ей хочется? Ты заходишь в детскую, чтобы просто взглянуть на Бекетатон, и сразу же торопишься обратно, к моему братцу-царю. – С угрюмым видом он подергивал лесу. – Фараон взял Мериатон и Мекетатон с собой в путешествие по реке, и я тоже хотел поехать, но ты не мне позволила. Им всем весело вместе. – Он капризно выпятил нижнюю губку и забросил за смуглое плечико детский локон.

Тейе подтянула босые ноги в тень балдахина.

– Но я ведь тоже не поехала, – напомнила она, но он разгневанно поднял локти.

– Фараон не захотел тебя взять, вот почему ты не поехала!

– Это ты слышал от слуг или сам пришел к такому выводу? В любом случае, ты – вредный, избалованный маленький царевич, – поругала она сына. – Как давно уже учитель не сек тебя?

– Мои учителя никогда меня не секли. Я пригрожу им, если посмеют. И я сам решил, что фараон был рад оставить тебя здесь.

– Я вижу, что с дисциплиной в детской было очень плохо. Однажды ты можешь стать фараоном, Сменхара. Ты должен знать, как это – чувствовать себя простым смертным, прежде чем ты вкусишь радости божественности.

Не по годам развитый ребенок поклялся.

– Спорю на свой новый поплавок, что тебя никогда не секли кнутом, мамочка.

– Нет, не секли. Твой дядя Эйе ударил меня однажды кнутом и часто шлепал, потому что я была своенравна и отказывалась учиться у него.

Повисло долгое молчание, и Тейе подумала, что он забыл о ее присутствии. Она сонно прикрыла глаза, подставив лицо ласковому ветерку. Но через некоторое время он сказал:

– Это другое. Ты – женщина. А я вправду когда-нибудь стану фараоном?

– Я императрица и богиня, и никто не может оскорблять меня, – резко ответила она. – Лови рыбку, не отвлекайся. Я хочу поспать.

Он уныло ударил носком в борт ладьи и дал выход своим чувствам, показав язык безмолвному рабу.

– Я не хочу больше ловить рыбку. Я хочу плавать.

– Один в воду не лезь. У тебя еще не так много сил.

– Когда я стану фараоном, я буду делать все, что захочу.

– Может быть, – ответила Тейе, почти засыпая.

Злость Сменхары стихала. Она заметила, что он вытащил удочку из воды, так ничего и не поймав, и уселся под своим балдахином играть в сенет.

По случаю официальной разметки границ нового города Эхнатон отказался от своего, ставшего уже привычным, женского одеяния со множественными складками, которому все чаще отдавал предпочтение, и надел короткую белую мужскую юбку. Его тонкая шея сгибалась под тяжестью золотых обручей и аметистовой пекторали с изображением солнечного диска, окруженного серебряными пчелами, свисавшей ему на грудь. Над сильно накрашенным лицом возвышалась голубая корона, к которой были прикреплены кобра и гриф. Руки, сжимавшие поводья колесницы, были сплошь унизаны кольцами со скарабеями и картушами, на запястьях висели амулеты. Позади него в колеснице стояла Нефертити, прислонившись к полированному бортику, она была ослепительна в царственном синем одеянии. Миниатюрные крюки и цепы висели у нее на поясе, а между выкрашенных синим грудей поднимал голову лазуритовый сфинкс. Ее корона была выполнена в виде необычного, конической формы шлема бога солнца, под который она убрала волосы, подчеркнув плавные, безупречные линии скул и висков. От этого ее лицо несколько утратило женственность и приобрело некую суровость, которая отражала упрямство, начинавшее уже проявляться в ее характере. Мериатон, в одной лишь свободной льняной накидке с эмалевыми анхами и с сине-белыми лентами, вплетенными в детский локон, держалась за унизанную кольцами руку матери, а малышка Мекетатон сидела на полу колесницы, одной ручкой дергая отца за золотую сандалию, а другой тряся колокольчиком, который ей подарила Тейе. За колесницей фараона выстроились другие колесницы с окаймленными бахромой балдахинами, где истекали потом парадно разодетые и разукрашенные сановники. Утро было в самом разгаре, необузданное солнце – скалы преграждали путь любому ветру – нещадно раскаляло песок и, отражаясь от него, обжигало кожу.