Лаура Кинсейл - Летняя луна

– Если вы не возражаете, я оставлю ее себе, – сказал он. – Близнецы как раз искали для игры какую-нибудь старую шляпу.

– Да-да, пусть они возьмут ее, ваша светлость. Мне будет приятно думать, что в этот дождливый день я принес им немного радости.

– Это похвальное чувство.

Пилл слегка поклонился.

– Благодарю, ваша светлость. – Он еще немного постоял, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. – Пожалуй, оставлю вас отдохнуть. Вы позволите, ваша светлость?

– Разумеется.

– Благодарю, ваша светлость, – снова сказал он. Затем, помедлив, нерешительно продолжил: – Я… хм… я еще не нашел пока… подходящего момента… чтобы поговорить с леди Блайз. Но надеюсь сделать это в самое ближайшее время, ваша светлость.

– Когда вам будет угодно, мистер Пилл.

– Да, и еще. Спасибо за ваше терпение и гостеприимство. Боюсь, что я… то есть, вы понимаете… я не очень хорошо выражаю мысли словами, ваша светлость. Мне не хотелось бы уменьшить свои шансы из-за… чрезмерной поспешности.

– Конечно, не торопитесь.

Мистер Пилл выглядел так, будто гора свалилась с его плеч.

– Спасибо, ваша светлость. Спасибо… Я буду молиться о вашем выздоровлении.

Рансом проводил его взглядом и решил, что сам, в свою очередь, будет молиться о том, чтобы этот человек скорее покинул его дом. Мистер Пилл напоминал альбатроса, кружащего вокруг него. Рансом повертел в руках мокрую шляпу и нахмурился. Холодок с улицы, казалось, просочился в помещение. Он положил шляпу на стол рядом с собой и откинулся на спинку кресла, проклиная все еще донимавшую его дурноту.

Дверь тихо открылась и закрылась. Рансом приоткрыл глаза и моргнул, пытаясь понять, не сон ли это.

– Мерлин! – воскликнул он.

Она отвела взгляд от книжной полки, которую внимательно изучала, и сцепила руки за спиной:

– Привет.

– Мерлин, – повторил он, неожиданно для себя не зная, что сказать ей.

– Я не думала, что ты здесь.

– Не думала? – с горечью переспросил он. – А если бы ты думала, то не пришла бы сюда?

Она оглядела его:

– Тебе разве не следует быть в постели?

– Уверяю тебя, у меня есть полное право тут сидеть. Нет, не надо звонить и никого звать… Мерлин, погоди, я… – Она двинулась к двери, он в отчаянии схватился за ручки кресла и, оттолкнувшись от них, вскочил на ноги. – Постой! – Он сделал шаг и судорожно глотнул воздух, сражаясь с подступившей темнотой.

– Ох, нет… проклятие…

Ноги его подогнулись, и он теперь стоял на коленях, упираясь подбородком в кресло. Чернота начала отступать.

– Мерлин, – произнес он, не в состоянии поднять голову и убедиться, что она еще не ушла. – Пожалуйста, останься со мной. На минутку… пожалуйста. – Он сумел повернуть голову, и в поле зрения его попал край ее подола, пара туфель и большая часть цветастого восточноиндийского ковра. Он глубоко вздохнул: – Спасибо.

Еще какое-то время он продолжал стоять на коленях, уткнувшись лицом в полосатый хлопок чехла, покрывавшего ручку кресла. Это головокружение и слабость невозможно победить никаким усилием воли, и он, взрослый мужчина, даже готов был заплакать от бессилия. Мерлин молчала, и Рансом был благодарен ей за это. Он подумал, что если снова придется сказать, будто он в прекрасной форме, ему не удастся сдержать слезы.

– Не возражаешь, если я попрошу тебя сесть рядом?

– Нет, не возражаю.

Он услышал, как зашуршали ее юбки, медленно развернулся и опустился на пол, прислонившись спиной к боковой стороне кресла. Мерлин наблюдала за ним, скрестив ноги на индийском ковре.

– Мерлин, нам нужно поговорить.

– Только не о том, чтобы пожениться, – быстро ответила она.

Рансом сдержал готовое было вырваться возражение.

– Хорошо. – Он приподнял одно колено и стер со светло-серых брюк прилипшую ворсинку от ковра. – Тогда… расскажи мне, как ты жила эти несколько дней.

– Ничего особенного…

– Я слышал, что ты приходила, когда я спал.

Она сцепила пальцы на коленях:

– Ну да. Я просто хотела узнать, как ты.

– Почему же ты не приходила, когда я бодрствовал?

Она пожала плечами, разглядывая свои руки.

– Я хотел увидеть тебя, Чара. Я скучал.

Ее тонкие пальцы беспокойно сжимались и разжимались.

– Когда ты пришла в ту первую ночь, это было прекрасно. Я был… – Он помедлил, стараясь преодолеть очередной переполнявший его наплыв эмоций, которые теперь так часто охватывали его. Ужасно, но в последнее время проклятая эйфория стала его обычным состоянием, с тех пор как он проснулся в объятиях Мерлин на ступенях полуразрушенной церкви. – Я был счастлив, Чара. Даже если у меня немного и… закружилась голова.

Она продолжала молчать, опустив взгляд на руки.

Рансом был близок к отчаянию. Тогда, на ступенях церквушки, свалившееся вдруг понимание, что он действительно абсолютно искренне любит ее, стало для него настоящим откровением. Он полагал, что причиной открытия могла быть близость смерти. В состоянии шока человек ясно видит истину, в обычной жизни скрытую от него постоянными заботами и повседневной суетой. До этого он думал, что предложение руки было его долгом, чувством ответственности за совершенные ошибки, и не задумывался над тем, почему же на самом деле он так настаивает на женитьбе, несмотря на все доводы рассудка и ее отказ.

Что ж, теперь он знал истинную причину. Эта причина терпеливо сидела напротив него на ковре. Он ее любил, он хотел остаться рядом с ней навсегда, быть тем человеком, к кому она первому обратится за помощью и сочувствием, к кому прибежит со своими странными, умными идеями, кто будет слушать ее с улыбкой, а потом радостно рассмеется, и кто всегда сумеет отличить ее абсурдные фантазии от настоящих открытий.

Рансом постучал пальцами по колену и стряхнул с него воображаемые пылинки. Он так хотел, чтобы она что-нибудь сказала, хоть как-нибудь ответила, подтвердила, что чувствует то же, что и он. Рансом уже начал верить, что действительно мечтал обо всем этом, лежа под пологом в кровати. При мысли о том, что он хочет отдать сердце той, которая в нем совершенно не нуждалась, он ощущал, как что-то обрывается в его груди. Он продолжал сидеть, постукивая пальцами по колену. Через некоторое время, не поднимая глаз и стараясь сохранить спокойствие, он тихо спросил:

– Ты все еще любишь меня, Чара?

– Да, – сказала она, – конечно, люблю.

Рансом закрыл глаза. Ему удалось скрыть огромное облегчение, охватившее все его существо.

– Я тоже люблю тебя, – произнес он.

Говорить спокойным голосом было ему сейчас до нелепого трудно. Он бросил осторожный взгляд из-под ресниц. Мерлин с нежностью улыбалась ему, и он сразу почувствовал себя лучше. Однако он знал, что действовать нужно очень осторожно. Начиная издалека, он сказал: