Шерри Томас - Ночные откровения

– Да будет тебе известно, я не обнаружил там ничего интересного – разве что, как я уже сказал, никогда не доводилось находить среди женского белья путеводители.

Элиссанда, решительная и напряженная, уселась на подоконный диванчик.

– Рада была доставить вашему сиятельству пару приятных минут. Да будет тебе известно, книга беспечно хранилась в комоде, только когда дядя был в отъезде. А когда находился дома, томик, спрятанный в обложку из-под чего-то на греческом, стоял в библиотеке – среди трех сотен таких же фолиантов.

Маркизу, читавшему, помимо родного, еще на пяти языках, не бросилось в глаза отсутствие англоязычных произведений в библиотеке Дугласа. Но попавший туда человек, владеющий только английским, должен был мучиться, как умирающий от жажды посреди океана.

За каждой мелочью в прошлом его жены читалась история угнетения. Однако Элиссанда сохранила не только несломленный дух, но и способность радоваться жизни, которую Вир только начинал понимать – и которой теперь не узнает.

Мысль о неминуемом расставании полоснула его по сердцу, словно ножом.

– В твоем ящике лежал путеводитель по Южной Италии. Вероятно, там говорилось о Капри?

– Совсем немного. Была книга получше, но она пропала, когда дядя уничтожил издания на английском.

Нежданно нахлынули воспоминания о минувшей ночи: теплые объятья, ласковый голос, рассказывающий о далеком острове. Вир вдруг осознал, что никогда не задумывался над тем, как поступит воображаемая молочно-медовая подруга, столкнувшись с его ночными кошмарами. Он просто предполагал, что дурные сны исчезнут, стоит только заполучить свой нежный идеал.

Выглядывавшая в окно Элиссанда теперь повернулась к мужу.

– А зачем ты заставлял меня слушать свои песни? Исполнитель из тебя никудышный.

– В спальне миссис Дуглас работал взломщик сейфов. Нужно было тебя отвлечь.

– Мог бы и сказать – я подержала бы ему фонарь.

– Я не мог сказать: ты казалась очень довольной пребыванием в дядином доме.

– Вот и дурак. Избежал бы мучений супружеской жизни.

Маркиз постукивал ручкой по письменному столу. Сейчас ему почему-то приходили на ум только удивительно радостные мгновения: их дрема бок о бок в поезде; изобилующий ляпсусами монолог Элиссанды на тему варенья, вызывавший на лице Вира улыбку чуть ли не весь следующий день; незабываемая вчерашняя ночь.

– Ну, я бы не относил наш брак к категории мучений. Скорее, скажем, обуза.

Через всю комнату пролетел какой-то пятнистый снаряд. Керамический горшочек ударился о каминную полку, грунт и растущая в нем орхидея вывалились на пол с глухим шлепком.

– Прими мое искреннее сочувствие, – язвительно бросила жена. – И мои глубочайшие соболезнования.

Его идеальной спутнице неведом гнев. Ее голос никогда не будет сочиться сарказмом. Понятное дело: она ведь не настоящая. Воображаемому совершенству легко не испытывать сильных эмоций – одни лишь улыбки да нежные объятия.

Вир всматривался в реальную женщину, сидевшую на подоконнике – немало пережившую, но не сломленную. Вот ее чувства были сильными: и гнев, и разочарование, и отчаяние – и любовь.

Захватив со стола бутерброды, маркиз подошел к жене.

– Не стоит морить себя голодом. Тебе никакой пользы, и тете не поможет.

Элиссанда скривилась, словно тарелка была полна живых скорпионов. Но, как только Вир подумал, что еда тоже отправится на пол, женщина взяла блюдо.

– Спасибо.

– Я позвоню, чтобы принесли свежий чай.

– Нет нужды быть со мной таким милым – я не оценю.

О, ему лучше знать.

– Неправда: я никогда не встречал человека, более благодарного за сущие пустяки.

Элиссанда одарила мужа сердитым взглядом и решительно отвернулась к окну.

* * * * *

С вечерней почтой пришло письмо от тети Рейчел.

Дорогая Элиссанда,

по пути в Лондон я повстречала в поезде свою школьную подругу. Вообрази мою радость! Мы решили остановиться в Эксетере и осмотреть достопримечательности. Миссис Халлидей хотела бы познакомиться с тобой. Она предлагает, чтобы ты села сегодня вечером на семичасовой поезд из Пентона и вышла на станции Куин-стрит. Мы будем ждать возле замка Ружмон[54].

Твоя любящая тетя.

P.S. Приезжай одна, подруга не любит незнакомцев.

P.P.S. Надень свои лучшие драгоценности.

Элиссанда растерянно протянула письмо мужу.

– Но у меня нет драгоценностей.

Совершеннейший парадокс, учитывая, что дядя нажил состояние на бриллиантах. Понятное дело, Дуглас не хотел, чтобы у племянницы имелись хоть какие-то украшения: их можно было легко унести и без труда сбыть.

– У меня кое-что осталось от матери, – сказал маркиз. – Подойдет.

Элиссанда потерла висок. До сих пор она даже не чувствовала, что голова уже давно наливается болью.

– Выходит, я отправлюсь в Ружмон и покорно отдам драгоценности твоей матери?

– Не ты – мы. Я тоже там буду.

– Ты же видел письмо – мне следует явиться одной.

– Для дяди создадим видимость, словно ты одна. Но я буду рядом и присмотрю за тобой.

– Но если мы поедем вместе…

– Ты отправишься семичасовым, как велел дядя. А я собираюсь уехать в Эксетер более ранним поездом и посмотрю, что можно предпринять.

Элиссанда не ожидала, что маркиз уедет раньше. Она не хотела оставаться одна. Ей хотелось… ей было нужно… Да какое значение имеют ее желания? Если муж может сделать в Эксетере что-то, что поможет вернуть тетю Рейчел целой и невредимой, пусть едет, когда считает необходимым.

– Хорошо.

Вир легонько коснулся ее рукава.

– Если кто-то и может с ним справиться, так это ты.

– Хорошо, – повторила Элиссанда, задвигая подальше воспоминания о том, что произошло при ее последней встрече с дядей.

Маркиз внимательно посмотрел на жену.

– У меня есть еще время до отъезда. Давай помогу тебе подготовиться.

Глава 19

В две минуты девятого Элиссанда вышла на станции Квин-стрит. Вполне вероятно, Эксетер – обычное, славное местечко. Но сегодня вечером в сумерках незнакомого города притаилось знакомое зло. И путнице ничего так не хотелось, как укрыться в здании вокзала и отправиться домой с первым же обратным поездом.

Она осмотрелась, надеясь углядеть мужа – своего единственного союзника. Однако в потоке людей, заходящих на станцию и выходящих из нее, не было никого, похожего на маркиза ростом или фигурой.

Сердце вдруг замерло. Возле второго от нее столба стоял дядя, изучая в оранжевом свете фонаря железнодорожное расписание. Его коричневый костюм явно был сшит на человека на двадцать фунтов тяжелее и дюйма на два пониже. Волосы, выкрашенные под седину, добавляли добрый десяток лет. И еще отрасли усы, которые Дуглас раньше тщательно брил.