Кейт Куинн - Хозяйка Рима

С этими словами он потянулся за своими свитками. Свет ламп проникал сквозь жиденькие волосы на его темени. Надо сказать, эти поредевшие волосы были самым больным местом Домициана. Это я уже давно поняла.

Император склонился над свитком, и брови его нахмурились. Впрочем, я бы не сказала, что сегодня он был по-настоящему хмур, — скорее, наоборот, пребывал не в самом худшем своем настроении.

— Планы по строительству новой гавани? — спросила я. — Или новой арки?

Куда бы Домициан ни приезжал, его приезд сопровождало бурное строительство. Строились гавани и дороги, возводились храмы, арки и акведуки — и все это во славу божественных Флавиев.

— Гавани.

— Ее строительство идет слишком медленно.

— Инженеры говорят, им нужен еще один год. А по-моему, все три.

— А я бы сказала, что все четыре. Ауспиции предсказали еще одно наводнение.

— Ты хочешь сказать, что разбираешься в гаванях лучше, чем я?

— Нет, но я прожила в Брундизии уже много лет.

— Я не прислушиваюсь к советам женщин.

Я пожала плечами и, устроившись поудобней, принялась молча ждать, однако Домициан жестом велел мне говорить дальше.

— Я не совсем уверена, о чем я должна говорить с тобой, цезарь, — сказала я довольно игриво. — Может, ты сам расскажешь мне какую-нибудь историю? Например, о своей славной победе над германцами при Тапах?

— Ненавижу рассказывать истории.

— Почему бы нет, ради разнообразия? Большинство мужчин утомляют меня, живописуя свои подвиги.

Не успела эта фраза сорваться с моего языка, как я тотчас пожалела о ней. Ибо совершила ошибку. Домициан не любил, когда ему напоминали о других мужчинах, которые были до него в моей жизни. Именно по этой причине я даже словом не обмолвилась о том, что у меня есть Викс.

Он впился в меня пристальным взглядом. У меня было такое ощущение, будто голова моя сделалась стеклянной, и сквозь это стекло ему отлично виден рыжеволосый мальчишка, которым заняты мои мысли. Где-то над головой прожужжала муха. Домициан тотчас выбросил руку с зажатым в ней пером, и в следующий миг на его кончике уже трепыхалось ее тельце. В таких случаях, он никогда не промахивался. Придворные любили пошутить об этой его охоте на мух и даже заключали пари, мол, сколько мух Домициан насадит за день на острие пера. Впрочем, за шутками этими всегда скрывался страх. Возможно, причиной было то обстоятельство, что это все-таки император. А может, и нет. Даже я сама, несмотря на всю откровенность моих речей, никогда не чувствовала себя рядом с ним до конца раскованной. И я так и не осмелилась рассказать ему о Виксе.

Я решила сменить тему разговора.

— Скажи, цезарь, ты скоро вернешься в Рим?

— Нет, лишь в Тиволи, следующим летом.

— И когда ты покинешь Брундизий?

— Зачем тебе это знать? — Он пристально посмотрел на меня, продолжая затачивать перо. — Хочешь от меня избавиться?

— Нет, я просто хотела бы избавиться от всех этих сикофантов в моей гостиной. Только сегодня утром через нее прошел настоящий их поток, и все как один хотели, чтобы я их выслушала. Сенаторы, которые желали бы видеть себя губернаторами провинций либо просили должности для своих сыновей. Поэты, которые сочиняют мне стихи, в надежде, что я их исполню. Старые солдаты, мечтающие получить место в дворцовой гвардии, и даже юноши, которые по молодости лет наивно считают, что нет подвига доблестнее, нежели украсть у императора его любовницу. Если ты думаешь, что мне нравиться вечно быть в центре всеобщего внимания, то уверяю тебя, нет ничего более тоскливого и утомительного. Я бы даже сказала, что это слегка печально. Ловить на себе эти жадные взгляды. Нет, это не по мне.

— Не переживай, — ответил Домициан, прерывая мои излияния. — Как только ты мне наскучишь, сикофантов словно ветром сдует. Полагаю, ты не слишком обрадуешься, когда для тебя настанет этот день.

— Отчего же?

— Когда-то я ценил в женщинах честность. Боюсь, настало время пересмотреть это свое мнение.

— Мне уйти, цезарь?

— Нет. — Он резко приблизил кончик пера к моему лбу, затем обвел им контуры моего носа, моих губ. — Иди ко мне.

Как любовник он был резок и чужд всякой чувствительности. До сих пор я не заметила за ним никаких извращенных потребностей. Более того, у него была единственная просьба: «Будь добра, только не изображай экстаз. Меня это отвлекает». Он был полноват, однако подвижен, грудь его поросла упругими завитками седых волос — в общем, для своих сорока лет он был еще полон сил. В постели большинство мужчин кажутся мне полными ничтожествами. О Домициане я такого сказать не могла.

Наконец он отпустил меня, и я потянулась за туникой.

— Скоро начнет светать, — сказала я. — Мне пора.

Домициан откинулся на подушку. Взгляд его оставался непроницаем.

— Верно, пора.

Я была певицей и потому привыкла читать мысли аудитории. А до этого я была шлюхой и умела читать мысли мужчин. Однако я смотрела на Домициана, и не имела ни малейшего представления о том, о чем он думает. Мне доводилось видеть, как он равнодушным росчерком пера подписывал смертные приговоры. Мне доводилось видеть, как он, запрокинув голову, усмехался какой-то неожиданной шутке. Я делила с ним ложе, я заглядывала в черные глаза, что смотрели на меня с другой подушки, и понимала, что ничего не знаю о нем.

Я завязала сандалии, взяла лиру и выскользнула в коридор. За моей спиной тени, отбрасываемые лампой, нарисовали на стене резко очерченный нос и полуопущенные веки, скрывавшие под собой пронзительные Домициановы глаза. «Постельная борьба», как он, бывая в шутливом настроении, называл то, чем мы занимались в постели, была окончена. Его внимание было полностью сосредоточено на свитках.

Было ли с ним легко? Нет. Нравился ли он мне. Наверно, тоже нет.

По крайней мере, с ним не было скучно.

Меня редко вызывали во дворец утром, однако когда после завтрака в дверь моей комнаты постучал вольноотпущенник, я не стала вступать в пререкания. К моему великому удивлению во дворце меня провели не в опочивальню, а в библиотеку, где мой высокородный любовник сидел за столом, наполовину скрытый от меня горой документов.

— Входи, — бросил он мне, скрепляя императорской печатью какой-то документ. — И закрой дверь.

Разговор, который за этим последовал, был коротким и деловым, что не мешало ему стать для меня потрясением. Когда вольноотпущенник проводил меня за дверь, на губах его играла усмешка, и я была готова поспорить, что весь Брундизий вскоре будет перешептываться о том, что император наконец-то заплатил своей шлюхе отступные. Впрочем, что еще ожидать от какой-то там певички, да к тому же еврейки? Шагая через атрий, я прикрыла лицо покрывалом, и передо мной расступалась толпа рабов и всевозможных прихлебателей, каких всегда было полно во дворце. Но тут меня поджидало второе потрясение, и я, можно сказать, столкнулась с ним нос к носу. Оно предстало передо мной в шелковых одеждах и источало крепкий запах мускуса.