Кэтрин Куксон - Кэти Малхолланд. Том 1

Сейчас, покончив с домашними делами, она начала готовиться к выходу. Сняла фартук и грубую домашнюю юбку и надела юбку из серого саржа, отделанную снизу черной тесьмой. Эту дорогую юбку подарила ей мисс Тереза. Пальто тоже принесла мисс Тереза. Оно было цвета спелой сливы, украшено галунами и оказалось очень к лицу Кэти, — его цвет подчеркивал белизну ее кожи и нежный румянец. Шляпку подарила ей ее последняя хозяйка, у которой она проработала всего несколько дней. Шляпка была немного старомодной, но красивой. Одевшись, Кэти взяла с буфета плетеную сумку и достала из верхнего ящика кошелек. Открыв кошелек, она посмотрела на деньги, раздумывая, спрятать ли их дома, взяв с собой только необходимую сумму, или взять все деньги с собой. В конце концов она решила не оставлять ничего дома, — в ее отсутствие в квартиру мог кто-то вломиться. Мэгги Проктор, соседка с первого этажа, на прошлой неделе рассказала ей, что в доме напротив была совершена кража. Воры влезли по пожарной лестнице на крышу, а оттуда проникли в дом через окно мансарды.

Прежде чем уйти, она подошла к Лиззи, сидящей на скамье возле стены.

— Я пошла на рынок, Лиззи, — сказала она, присев на корточки перед скамьей так, чтобы ее лицо находилось на одном уровне с лицом сестры. — Будь умницей и веди себя хорошо. Ладно?

Лиззи протянула руку и дотронулась до нее. Ее бесформенный рот пошевелился, и она издала несколько нечленораздельных звуков. Только Кэти могла понять, что эти звуки означают: «Да, Кэти».

Лиззи уже давно оставила привычку убегать из дому, но Кэти все равно привязывала ее на всякий случай, когда оставляла одну. Конечно, Лиззи, превратившаяся за последние годы в огромную гору жира, уже не смогла бы уйти далеко, но, если она выйдет на лестничную площадку, она может упасть с лестницы и разбиться. Сейчас, взяв моток веревки, Кэти обвязала сестру вокруг пояса, а другой конец привязала к ножке дубового стола.

Дойдя до второй лестничной площадки, она увидела, что две жилицы с первого этажа вышли из своих квартир и стоят у подножия лестницы, разговаривая между собой. Обеим женщинам было немногим больше тридцати; их звали мисс Проктор и миссис Вильсон. Никто никогда не видел мистера Вильсона, из чего Кэти заключила, что миссис Вильсон — вдова. Обе соседки одевались неряшливо, но они всегда были любезны с Кэти, и она отвечала им тем же.

— Идешь за покупками? — спросила Мэгги Проктор.

— Да, мисс Проктор. Я иду на рынок.

— О, дорогая, перестань называть меня мисс Проктор! — Мэгги рассмеялась. — Знаешь, ты единственная, кто называет меня так, мне от этого становится как-то странно. Все зовут меня просто Мэгги… Она всегда называет меня мисс Проктор с тех пор, как поселилась здесь, — Мэгги повернулась к соседке.

Джинни Вильсон тоже рассмеялась.

— Ну, значит, она получила хорошее воспитание. Девушки, которые служили в знатных домах, всегда разговаривают вежливо. Моя мать в свое время тоже служила в знатном доме и научилась там хорошим манерам.

— А она к тому же так нарядно одевается! — Мэгги отступила на шаг и оглядела одежду Кэти восхищенным и немного завистливым взглядом. — Я о таких платьях могу только мечтать! Тебе повезло, что у тебя есть такая подруга, как эта миссис Нобль.

— Да, да, мне действительно повезло, — пробормотала Кэти, проскальзывая между двумя женщинами.

Ее раздражало, что соседки знают о ней буквально все — не только кого она принимает у себя дома, а вообще всю ее историю. Они знали, к примеру, что она была замужем за весовщиком с шахты, стукачом и подлецом, которого ненавидели все в округе, что ее отец убил ее мужа и за это был повешен… И, разумеется, они знали, что у нее слабоумная сестра.

Быть может, потому, что они знали о ней слишком много, соседки не искали сближения с ней. Они держались с ней тепло, однако не делали попыток подружиться. А может, все дело было в ее сдержанных манерах, которые не располагали к слишком близкому общению, и в самой ее внешности, такой изысканной и необычной для девушки из простонародья. Мэгги как-то сказала ей: «Если б у меня были такие глаза, как у тебя, могу поклясться, они бы не выглядели грустными. С твоими глазами и с твоим лицом я бы уже давно жила в роскоши».

Идя по улице, она ловила на себе любопытные взгляды женщин, стоящих в подъездах соседних домов. Ее всегда опрятный, нарядный вид сильно отличал ее от других обитателей этого грязного квартала, и люди смотрели на нее с удивлением, а иногда и с завистью. Со стороны реки дул сильный ветер, и ей приходилось придерживать рукой шляпку, чтобы она не слетела с головы. Свернув на Тэмз-стрит и обогнув Комикал-Корнер, она оказалась на набережной. Возле ступенек, ведущих вниз к реке, она на минуту остановилась. К кольцу, вделанному в низкую каменную стенку, идущую вдоль берега реки, был привязан ялик с двумя сиденьями, и несколько маленьких ребятишек резвились на берегу, прыгая в ялик с нижней ступеньки, покрытой скользким илом. Она подумала, что дети могут поскользнуться и упасть в реку, и встревожилась за них. Но тут же успокоила себя, вспомнив, что все дети, родившиеся вблизи воды, с ранних лет умеют плавать, и они не утонут, даже если шлепнутся в воду. Ей было жаль этих беспризорных детишек, растущих в нищете в грязных сырых домах в портовой зоне города и проводящих целые дни на улице, предоставленные самим себе. А еще ей было грустно — ей всегда становилось грустно при виде детей. Отойдя от реки, она направилась по переулку, ведущему к рыночной площади. В глубине широкой площади высилось здание городской ратуши, массивное сооружение, украшенное по фасаду изогнутыми колоннами, а сбоку располагались помещения конюшен. Сейчас рыночная площадь была достаточно пустынной, какой она обычно бывала в будние дни. Стояло всего несколько рядов лотков, и покупателей было мало. Здесь и там ей попадался на глаза бродячий торговец, обвешанный отрезами тканей и лентами. Она быстрым шагом пересекла площадь и приблизилась к первому ряду лотков.

Она уже знала, что ей нужно купить: четверть стоуна[1] картофеля, банку тушенки для супа, несколько фунтов бараньей шеи, четверть стоуна овсяной крупы, полстоуна муки, немного дрожжей и немного свиного жира, две унции чая, фунт бекона, полфунта черной патоки, если она все еще стоила по два пенса за фунт, и четверть стоуна соли. Все, кроме муки и дрожжей, она могла найти на рынке, а за мукой и дрожжами она зайдет в бакалейную лавку Теннантов по пути домой.

Чтобы не таскаться по рынку с тяжелыми сумками, она решила сначала купить те продукты, что весили легче. Она подошла к прилавку с чаем и выбрала самый дешевый сорт, который стоил по три пенса за унцию. Она открыла кошелек и протянула торговцу шиллинг, и тот дал ей шесть пенсов сдачи. Положив кулечек с чаем и кошелек в свою плетеную сумку, она продолжила обход рынка, направляясь на этот раз к прилавку со свининой.