Лиз Карлайл - Укрощенный дьявол

– Что я знаю? – повторил Джайлз. – Чрезвычайно мало. Однако я боюсь, что если ты поедешь в Нортумберленд – или даже по этому адресу в Бирмингеме, ты не найдешь никого, кто знал бы Обри Монтфорд. Боюсь, они скажут, что такой не существует.

– Ладно, – медленно произнес Макс, ненадолго задумавшись над словами друга, – не поддавайся так легко своим страхам. Мне нравится твоя миссис Монтфорд, Джайлз. И мне больше всего хотелось бы восстановить ее репутацию. Поэтому, все обдумав, я пришел к выводу, что нам с Кемом следует поехать. Ты не возражаешь?

– Это твое дело, – тихо сказал Джайлз. – Но если ты так решил, то поторапливайся, пока я не передумал.

– Нужно сообщить Кему неприятные новости, – вздохнул Макс, а затем, помолчав, спросил: – Джайлз, ты расскажешь ей?

– Нет, – после долгой паузы ответил Джайлз, покачав головой, – я не собираюсь ничего говорить. Во всяком случае, до тех пор, пока не кончится этот проклятый кошмар.

– Тогда дай мне письма, – протянул руку Макс. – Все. Мне нужны адреса.

Глава 14

Спать, иногда видеть сны

Через пять дней после своего приезда мистер Кембл и лорд де Венденхайм покинули Кардоу почти так же неожиданно, как и прибыли. Ясным холодным утром они с мрачными, замкнутыми лицами снова уселись в свой блестящий черный экипаж. Обри не особенно сожалела об их отъезде, потому что цель их появления в Кардоу была абсолютно ясна и все время их пребывания здесь, в замке, стояла гнетущая тишина.

Уже собираясь вернуться обратно в большой зал, Обри увидела графа, который в расстегнутой куртке стоял на ветру высоко на навесной галерее, широко расставив ноги и крепко сцепив за спиной руки. Он смотрел на дорогу, которая огибала подножие холма Кардоу, провожая взглядом карету друзей, пока она не скрылась из виду.

С того дня граф несколько изменился, он держался от Обри на расстоянии и ни о чем ее не просил. Он выглядел напряженным, его глаза ввалились, и губы снова были сжаты в привычную строгую линию. И хотя Обри часто чувствовала на себе его взгляд, такой же настойчивый и жгучий, как всегда, он больше не пытался заманить ее к себе в постель. В их повседневных делах между ними безошибочно чувствовались натянутость, смутное ощущение, что некоторые вопросы остались без ответов, что спор так и не закончен.

Обри должна была бы радоваться его отчужденности, однако ее все больше охватывала паника, и преследовало неприятное, назойливое ощущение, что она совершила непоправимую ошибку и что-то ценное ускользает у нее из рук, а она не может этому воспрепятствовать. Постепенно дни становились такими же безрадостными, как ее самые мрачные дни в Шотландии, когда холодные тюремные стены отгораживали ее от Айана и всего, что ей было дорого. Но сейчас стена была совсем другого рода, эта стена отчасти была воздвигнута ею самой, однако Обри построила ее недостаточно крепкой, камень превратился в глину, и все рухнуло – Обри безнадежно влюбилась в графа Уолрейфена.

Обри еще сопротивлялась ужасающей правде, когда примерно через две недели после отъезда лорда де Венденхайма у нее возникло дурное предчувствие. Она проходила через большой зал в тот момент, когда принесли почту, и ее взгляд случайно упал на лежавшее сверху толстое письмо. Каждый, кто во время пребывания в Кардоу лорда де Венденхайма наводил порядок в библиотеке, безошибочно узнал бы угловатые черные буквы письма этого человека, он делал много небрежных заметок для себя на трех или четырех языках.

Сначала Обри не придала значения письму, но потом что-то на конверте привлекло ее внимание, и она пристальнее пригляделась к нему.

Бирмингем – письмо было отправлено из Бирмингема.

Обри охватил привычный холодный страх, но она постаралась подавить его. Бирмингем был большим городом, и, вероятно, у виконта там были дела. Или, может быть, у него там семья? Безусловно, существовало много причин, по которым человек мог поехать в такое место.

В этот вечер Обри, сидя на коврике у камина, поджаривала тосты, а Айан подробно рассказывал ей о дневной игре в крикет, от которой – слава Богу – граф не отказался.

– А в следующий раз мяч перелетел через цветник, – похвастался мальчик, – и лорд Уолрейфен сказал, что я наверняка получил бы шесть очков, если бы мы играли по-настоящему.

– Тебе очень нравится лорд Уолрейфен? – тихо, словно у самой себя спросила Обри и, намочив палец, потянулась, чтобы стереть со щеки Айан мазок сажи.

– Мне он нравится, – ответил Айан, но его круглое личико погрустнело, и он нерешительно спросил: – Мама, когда парламент возобновляет свою работу?

– Что за вопрос? – удивилась Обри. – Или вы это изучаете в школе?

– Нет, – Айан качнул головой, и прядь блестящих черных волос упала ему на глаза, – просто я слышал, как мистер Огилви говорил, что они должны к тому времени вернуться в Лондон.

– «Возобновляет» – это означает снова начинает заседать, милый, – пояснила Обри, протягивая мальчику еще кусочек сыра. – Но это произойдет еще через некоторое время.

– А-а...

Айан молча смотрел в огонь, а Обри немного грустно наблюдала за ним. Она поняла, что отъезд Джайлза будет тяжелым и для Айана, и для нее. Конечно, граф не мог надолго оставаться в Кардоу, и эта мысль, когда-то радовавшая ее, теперь доставляла ей разочарование. Однако со своим разочарованием она могла справиться, гораздо сложнее обстояло дело с Айаном. У Обри возникла мысль, не допустила ли она ошибку, позволив графу сдружиться с мальчиком. Но вероятно, правильнее было бы спросить, могла ли она этому помешать? Джайлз, несомненно, становился непреклонным, когда хотел чего-либо добиться.

– Пора в кровать, милый, – сказала Обри, заметив, что Айан зевнул. Она обняла его за плечи, привлекла к себе и поцеловала в макушку.

Вскоре Айан удобно устроился в постели, и, прежде чем Обри как следует укрыла его одеялом, мальчик уже глубоко и ровно дышал во сне. Выпрямившись, Обри почувствовала, что у нее заболела спина, и потерла пальцами поясницу. Днем она и Бетси перебирали в погребе зимние яблоки и переставляли тяжело груженные ящики.

Внезапно ей захотелось понежиться в горячей ванне. Потребовалось всего несколько минут, чтобы развести огонь в ее крошечной спальне и вытащить из угла сидячую ванну, однако необходимость шесть раз сходить за горячей водой к котлу в кухне вскоре заставила Обри пожалеть о своей затее. Она вспомнила – отчасти с сожалением, отчасти со стыдом – о том времени, когда ей не нужно было задумываться о том, откуда берется горячая вода.

В последний раз возвращаясь из кухни, Обри не обратила внимания на то, что оставленная открытой дверь в гостиную сейчас наполовину закрыта, а просто протиснулась в нее с медными кувшинами в руках – и застыла.