Лидия Джойс - Порочные намерения

С верхней полки этажерки на нее смотрели ряды китайских собачек, в их тусклых глазах поблескивало отражение огня. Ее юбки коснулись столика, на котором толпа пастушек с овечками застыла в гротескно буколических позах, сгрудившись так тесно, что они позвякивали, ударяясь друг о друга при каждом сотрясении.

Леди Гамильтон, одетая в платье из тонкой ткани цвета морской воды, почти терялась в этом хаосе, так что ее можно было и не заметить. А лорд Варкур выглядел здесь, точно большой черный камень посреди этой утонченной обстановки. Когда Эм вошла, он обернулся, и в его глазах она ясно прочла обвинение. Вся эта комната была обвинением ей — отражением ее неудачных попыток подарить покой леди Гамильтон либо своим присутствием, либо своими выдумками.

Она похолодела, поняв, что не сможет общаться с лордом Варкуром сквозь вуаль. Он встал с широкой квадратной оттоманки, единственного места, где можно было сидеть, если не считать кресла, занятого леди Гамильтон.

— К вам пришли, мадам, — сказал Томас матери, поклонившись так резко, что Эм испугалась. — Я поговорю с вами в более подходящий момент.

— Хорошо, Томас, — проговорила леди Гамильтон.

Варкур задержался в дверях, посмотрел на Эм пустыми глазами, от которых ей стало больно дышать.

— Я подожду, когда вы уйдете, — сказал он ей, и была ли то угроза или обещание, Эм не поняла.

Когда он вышел, она закрыла за ним дверь.

Потом посмотрела на леди Гамильтон. Вид у старой женщины был усталый, и выглядела она гораздо старше своих лет. «Я не хотела причинить вам боль, — подумала Эм. — Я не хотела причинять боль никому, кому не нужно — и не больше той, что они заслужили».

Но теперь ей начинало казаться, что это не имеет значения — ее намерения. Значение имеют ее поступки. Она не помнила, кто сказал, что благими намерениями вымощена дорога в ад, но чувствовала под ногой эту мостовую. «По плодам их узнаете их» — эта цитата была ей более знакома, но не менее ужасна.

Она должна открыть леди Гамильтон правду. Не ее растущее убеждение в вине ее единокровного брата — нет, Эм не была даже уверена, что ее предубеждения не затуманили ей голову, извратив ее суждения о происшедшем. Нет, единственное, что должна знать и во что должна верить леди Гамильтон, — ее муж невиновен. В этом была единственная надежда Эм на спасение, на то, что в этом году жизнь принесет ей что-то хорошее и настоящее.

И вот она натянула на себя образ мадам Эсмеральды, точно плохо сидящий плащ. Она больше не боялась потерять себя в Эсмеральде — внезапно оказалось, что потеряна Эсмеральда, убита жестокостью реального мира и исчезла в том мраке, откуда появилась.

Еще немножко. Еще несколько дней, и Эсмеральда может упокоиться навсегда.

— С нашей последней встречи меня преследовали видения, — торжественно заговорила она, усевшись на оттоманку, с которой встал лорд Варкур.

— Они имеют отношение к тому делу, которое привело вас сюда? — осведомилась леди Гамильтон. Потом, внезапно ослабев, добавила: — Или они касаются Гарри?

Эм понизила голос:

— Они касаются Гарри напрямую, потому что он впервые заговорил со мной своим собственным голосом.

Леди Гамильтон побледнела.

— Это не может быть отзвуком того, что вам посылают другие, или просто его обликом в ином мире?

— Нет, я слышала именно его голос. — Она хотела сказать — я уверена в том, что его взгляд встретился с моим взглядом, и на лице его не было ни тика, ни гримас. Вместо этого она сказала: — Он был таким, каким ему полагается быть. Он упивается платонической чистотой и божественной математикой цифр иного мира — она не просто проявление некоей идеи, как здесь, но собственно вещь.

Лицо леди Гамильтон стало мягче.

— Это мой Гарри.

Эм снова сглотнула, чтобы избавиться от спазм в горле.

— Я знаю. Он же знает, что вы теперь будете слушать.

— Разумеется, — сказала леди Гамильтон, устремив на Эм нетерпеливый взгляд.

— Он знает, кого вы все эти годы считали убийцей. И он говорит, что вы ошибались, ужасно ошибались и напрасно ожесточили свое сердце по отношению к тому человеку, который должен быть вам ближе всех, — продолжала Эм.

Леди Гамильтон выглядела потрясенной.

— Он не… он не хочет сказать…

Эм покачала головой:

— Он не решился сказать мне, о ком речь. Он не хочет больше порочить этого человека.

Графиня оглянулась с диким видом:

— Вы его видите? Он здесь?

Эм закрыла глаза, чтобы не смотреть на эту отчаявшуюся женщину. Ложь развеялась перед потребностью леди Гамильтон поверить.

— Он всегда с вами, — сказала Эм, — в вашем сердце, в вашей памяти. Вы можете не ощущать его, не чувствовать его присутствия — как я уже говорила вам о духах из иного мира, но существует связь, созданная любовью, и она равнодушна к ощущениям индивидуума.

— О Гарри… — дрожащим голосом произнесла графиня.

Эм с усилием открыла глаза.

— Гарри не хочет назвать имя, но я все же улавливаю его смысл. Он выглядит как лорд Варкур, только старше, суровее: Мне кажется, это должен быть… милорд, ваш супруг: — Она вложила удивление в это сообщение.

Леди Гамильтон застонала и кивнула.

— Теперь я вижу Гарри в последний день его жизни. Лошадь его заартачилась, пересекая реку, забрызгала его водой, и он повернул к дому. Его брат Томас рассердился, очень рассердился. Они поспорили, и Томас ударил его хлыстом, и кончик хлыста попал Гарри по лицу. Потом Томас уехал следом за остальными, а Гарри завопил, позволил своей лошади убежать и вскарабкался на перелаз, подальше от мокрой земли.

Эм передохнула.

— И вот появляется господин его отец, верхом на прекрасной лошади. Он пытается поговорить с Гарри, но тот не слушает, и отец поворачивает назад, велев сыну идти домой. Гарри только начинает кричать все громче и громче, пока не появляется кто-то еще — кто-то, у кого в сердце злоба. Этот человек смеется над Гарри, и Гарри ударяет его. Скоро они уже дерутся, скатываются вниз по склону и в реку. Они дерутся, борются, и потом Гарри ударяется головой о камень. Все кончается в один миг. Человек этот испуган, и он убегает, исчезает в другом направлении, как раз перед тем, как вы замечаете вашего сына.

— О нет, — прошептала леди Гамильтон. — Это правда, Эсмеральда?

— Я думаю, что это так, — сказала Эм. Правда, привезенная на спине тысячекратной лжи — было ли это очередным злодеянием или она наконец-то поступила правильно?

— Понимаете, я люблю его, — призналась графиня.

— Да, — сказала Эм, не зная, о ком идет речь — о муже или о сыне.

— Я думала… — Леди Гамильтон осеклась. — Я видела графа, а потом почти сразу же наткнулась на Гарри, мертвого, лежащего в воде. Я поняла, что граф только что был здесь, и я подумала… Я чуть не свела себя с ума, думая о том, чего он лишил меня, о том, что он сделал с родным сыном. Но я все равно любила его. Это было самое тяжелое из всего — каждый день вспоминать Гарри и каждый вечер за ужином сидеть напротив… напротив человека, который, как я думала, убил сына.