Сьюзен Кинг - Пронзенное сердце

Эмилин нетерпеливо сжала губы.

— Я не боюсь мужчин, которые используют женщин и детей для достижения своих целей. У меня вполне достаточно и ума, и силы духа, и хитрости.

А, кроме того, у меня есть Черный Шип. Королевские приказы порождены низостью и жадностью. Сейчас, когда хартия стала законом, отмена их лишь вопрос времени. Гая восстановят во всех его правах. И все мы вернемся в Эшборн.

Снова вздохнув, Годвин потер подбородок.

— Трудно даже предположить, что предпримет король. А твоя импульсивность просто пугает меня. Что можно сказать об этом поспешном браке? И где сейчас горячо любимый муж и защитник?

Едва девушка собралась что-то возразить, монах предостерегающе поднял руку.

— Успокойся и жди. Даст Бог, хартия разрешит проблемы многих обездоленных. — Он взял племянницу за руки — словно отец, пытающийся успокоить расстроенного ребенка. — Верь в Господа, дорогая. Неужели так уж необходимо срочно увозить отсюда детей? Они же здесь в полной безопасности и окружены заботой. Успокойся и подумай о себе.

Годвин подвел племянницу к маленькому окошку, куда из сада долетал свежий воздух. Гроза закончилась, и солнечные лучи робко смотрели на зеленое великолепие. Среди фруктовых деревьев, взявшись за руки, радовались хорошей погоде дети; среди них Эмилин сразу заметила Кристиена с Изабелью и маленького Гарри. Он старательно топал ножками, пытаясь не отстать в танце от остальных. Звонкий и беззаботный смех разносился по саду.

Гарри все-таки не удержался и упал, потянув за собой Изабель и еще двоих детей. Кто-то из мальчиков поднял с земли яблоко и бросил в другого. А скоро уже все подбирали полугнилые дикие яблоки и персики, используя их в качестве снарядов. Смех перерос в воинственные крики. Остановила эту возню Тибби, стремительно ворвавшаяся в сад, чтобы разнять детей и отряхнуть испачканные штанишки и платьица.

Эмилин наблюдала эту картину, с улыбкой подперев подбородок рукой. Она очень хорошо представляла слова, которые разносятся из уст Тибби в такие минуты. Свежий ветер привольно играл монашеским убором на голове девушки. Годвин положил руку на плечо племянницы.

— В Эшборне у детей был родной дом, видит Бог, — заговорил он. — Но здесь они снова обрели свободу. Без страха они могут выйти за стены замка, без страха могут играть с детьми слуг и рыцарей. Неужели ты лишишь их всего этого?

Эмилин вздохнула:

— Признаться, я не ожидала, что им здесь будет так хорошо. Но они мои, а не Николаса Хоуквуда! Даже Кристиен еще недостаточно взрослый, чтобы его воспитывали как рыцаря. Я поклялась отцу, что позабочусь о них. А здесь они просто заложники!

— Но с ними обращаются очень хорошо.

— Я хочу самого лучшего.

— Лучшего для них или для тебя?

Эмилин резко обернулась, пораженная таким внезапным поворотом беседы. Стараясь выполнить волю отца, она решила вернуть детей, во что бы то ни стало. Гнев и решимость подгоняли ее. Но здесь ее малыши действительно вне опасности. И возможно, они на самом деле вовсе не так нуждаются в ней, как она в них.

— Посмотри и подумай, милая, — настаивал Годвин. — Пусть Господь подскажет, оставаться тебе или уезжать.

После долгой паузы Эмилин наконец молча кивнула, и в отступлении этом боль смешивалась с облегчением.

— Я постараюсь запомнить, что ты сказал, — Годвин с улыбкой похлопал девушку по плечу!

— Верь, милая!

Дождливая погода стала причиной того, что в комнате леди Джулиан собралось общество значительно более многочисленное, чем обычно. Когда Эмилин пришла, у графини уже сидели несколько жен рыцарей, ее дочь Мод и леди Элрис.

Уютная комната, украшением которой служили кровать с балдахином, комод, два великолепных кресла и несколько низких пуфиков, наполнилась щебетом и смехом. Эмилин села в глубокой нише окна на каменную скамью, укрытую подушками. Взявшись за работу — она вышивала рубашонку для Гарри, — девушка взглянула на леди Элрис и леди Мод, которые сидели напротив, нагнувшись над пяльцами, и тихонько разговаривали.

Почти вся швейная работа в замке — и практичная, и чисто художественная — выполнялась во время подобных встреч. Шились и украшались узорами платья, подшивалось постельное белье, расшивались занавеси, скатерти, наволочки.

Эмилин взглянула на графиню, которая, сощурившись, втыкала иглу в кусочек материи. Стежки явно получались неровными. Зрение леди Джулиан было настолько плохим, что обычно она даже не знала, какую работу выполняют другие дамы. Рассмотреть что-то она могла только вблизи. И все же она питала искренний интерес ко всем произведениям подобного рода: ценила цвет, рисунок, любила вышивку, кружева, книги с их живописными миниатюрами.

Совсем недавно леди Джулиан даже не побоялась залезть на леса, чтобы как следует рассмотреть вблизи работу Годвина, поскольку снизу она видела лишь цветовые пятна и смутные очертания фигур. Эмилин знала, что опытные стекольщики вполне могут изготовить очки, и решила рассказать об этом или самой графине, или ее дочери.

Мод приветливо улыбнулась гостье, карие глаза ее излучали свет.

— Малыш Гарри очень вырос за то время, пока он живет здесь, — заметила она, глядя, как Эмилия подшивает подол детской рубашки.

— Да-да, — улыбаясь, подтвердила девушка.

Мод казалась всего на год или два моложе Эмилин — высокая крепкая девушка, дружелюбная и открытая. Волосы ее по цвету напоминали красное дерево, а глаза были в точности, как у матери. Она очень нравилась Эмилин своей честностью, живым чувством юмора, добродушием. И даже увлечения их оказались близкими: Мод гораздо больше интересовалась охотой и верховой ездой, чем шелковыми платьями, вышивкой или белизной своей кожи.

— Мадам Агнесса, — проговорила молчавшая до этого леди Джулиан, — наступает время молитвы. Мод тихо застонала:

— Мама, мы же молились на мессе! С того времени едва прошел час.

Мать сурово взглянула на нее и сложила руки ладонь к ладони.

— Леди Агнесса! — требовательно повторила она.

Эмилин вздохнула про себя и опустилась на колени, бормоча молитву, выученную годы назад, еще в монастыре. Произнеся, знакомые, такие успокаивающие слова, каждая из женщин предалась размышлению.

Эмилин думала, с каким спокойствием и достоинством леди Джулиан руководит всем в этом доме — словно любящая мать или настоятельница: внимательно, мягко, но в то же время властно. Возможно, близорукость естественным образом обращает мысли человека внутрь, поскольку леди Джулиан действительно вела себя скорее как аббатиса, чем как графиня: простая одежда, частые молитвы и заботливое сердце.

В своей мягкой, но настойчивой манере леди Джулиан требовала от всех женщин в доме, чтобы несколько раз в день они останавливали свою деятельность и предавались молитве и размышлению. Вечерней порой, когда в других семьях все собирались слушать чтение хозяйки дома или игру музыкантов, в доме леди Джулиан все женщины, замужние и незамужние, отправлялись в свои комнаты, чтобы предаться молитве. Мод совсем не устраивал этот обычай. А, только что приехавшую, Элрис он и подавно должен был угнетать.