Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

под той клятой бумагой стоял безграмотный крест Тарна Керра. Потому что мир, заключенный им самовольно, был бы разорван мной еще до того, как гонцы Дакра достигнут Лондона… а Кессфорд был бы обвинен в государственной измене. И мне так или иначе придется разорвать этот мир, раньше или позже, ибо дядюшка не слишком-то церемонится со мной, — король Джеймс внезапно метнулся к Дивному графу, сгреб того за грудки и прошипел в самое лицо. — Догадываешься, кого мне придется обвинить в государственной измене теперь? Теперь, когда я не могу отменить пакт сразу, потому что его подписал ты, у кого имелись для этого все полномочия, ты, назначенный мной лейтенант Юго-востока, Хранитель Марки, мое доверенное лицо⁈

За год Джеймс Стюарт еще вытянулся вверх, их лица были почти вровень — и цветом, и теплотою глаза короля сейчас были как речной колотый лед. Государственная измена — это слово пахло застенком, дыбой, кровью, испражнениями, раскаленной жаровней, наконец — топором палача. От спасителя короля до государственного изменника — отрешенно подумал Патрик — как это быстро со мной случилось… и только потом, вместе со злостью на двуличие короля, всплыло в его памяти имя — Фёрнихерст! Да гори душа его в аду… ведь он намеренно дал Босуэллу узнать про переговоры, он же наверняка и посоветовал кузену Кессфорду отступить при встрече с Хранителем, и два вожака Керров, сговорясь, ввергли его в немилость у короля, не ударив пальцем о палец — он все сделал сам.

— Благородный и пылкий Патрик Хепберн, граф Босуэлл, — с горькой иронией произнес король, следя за бурей чувств в синих глазах родственника, — эти старые черти провели тебя, как младенца! Тебе нечего делать на границе, кузен, с таким чистым сердцем… Хотя чистота твоя тоже, положим, уже сомнительна — говорят, ты собирался вызвать дух демона де Сулиса, чтоб он научил тебя темным искусствам для достижения большей власти над душами человеческими… это правда?

Джеймс суеверен, Джеймс всегда был чертовски суеверен. Это очень опасный вопрос.

Кто-то донес королю, что он бывает у Найнстен Риг… кто? Об этом могли знать только в своре и только самые ближние.

— Это ложь, — отвечал граф, бледнея от гнева, — клянусь спасением души…

— Самое время об этом подумать, — согласился король. — Пренебрежение волей сюзерена, нарушение оммажа и клятвы лорда-хранителя, укрывательство убийц, заключение подложного мира, грабительские рейды на юг… да-да!.. и вдобавок еще — темные искусства. Не хочешь ли выбрать себе исповедника, Патрик Хепберн? Можешь назвать имя.

— Джон Хепберн, епископ Брихин.

— Неисправим! — с неприятной усмешкой произнес король. — Но зато я могу кое-что исправить — хотя бы твой дерзкий нрав. И твою склонность ко лжи. Отсюда, из моего кабинета, Патрик Хепберн, ты отправишься за решетку, во-первых, чтобы я мог впоследствии разорвать навязанный мне мирный договор, во-вторых, за попустительство преступникам. Но ты мог бы облегчить свою участь и, возможно, даже сберечь голову: выдай джедбургским судьям своего капитана и вместе с ним тех, кто помогал ему бежать… если по-прежнему готов служить мне.

Все происходящее до сих пор не укладывалось в уме, и в первую очередь, то, что Джеймс так легко смог подставить его — человека, когда-то помогшего королю обрести подлинную власть. Белокурый был в бледен от бешенства, но держался изо всех сил. Король стал опасен — и надо быть осмотрительным.

— Мне жаль, Ваше величество, — сказал он медленно, — но тут я не могу услужить вам. Роберт Эллиот бежал в Спорные земли, его ищут. И я не знаю в своем доме людей, помогших ему бежать. Возможно, ему помогали братья… Однако, если вы желаете взыскать с меня за служебную оплошность — ибо я намеревался судить Роберта Эллиота по всей строгости закона и повесить его — сир, я ваш покорный слуга.

У покорного слуги бушевало такое пламя в глазах, что он опять постарался опустить взор.

— Ты снова лжешь мне, Хепберн, — кивнул король. — И раз ты не хочешь добровольно отдать королевскому правосудию капитана-убийцу, за него под суд вместе с тобой пойдет любой другой из твоих подручных, благо, там с каждого есть за что взыскать. Скажем, твой беспокойный тезка, дядюшка, лорд Болтон… убийство приора Колдингема подойдет.Погоди, припомню, — молвил Джеймс, не без иронии глядя на Босуэлла, — когда ж это было-то? В двадцать втором?

Расходные книги Ноблса… они ведь были сожжены на его глазах! Но кто-то успел заглянуть и в них. Кто-то, очень близкий к Болтону, знавший его долгие годы.

— Убийство приора Колдингема было совершено по приказу регента, графа Ангуса, — выдохнул Белокурый, уже понимая, что дело совсем плохо. — Лорд Болтон дал виру за кровь его семье, и они отказались от вражды. Ваше величество, это происшествие весьма прискорбное, но для Приграничья, увы, обычное, и виновен он не больше многих людей того же Бранксхольма-Бокле…

— Говоришь, не больше людей Бокле? — переспросил Джеймс, усмехнувшись. — Но Бокле уже взят, кузен, за день до тебя. И он уже сидит.

Хепберна бросило сперва в жар, затем в холод, и вовсе не от того, что перед ним сейчас, он понимал, гостеприимно распахнулись двери Старого Толбута. А потому, что единственная его вера — вера в честь и милость короля, которому он когда-то подставил плечо — была безвозвратно растоптана. Тут было что-то большее, чем нелепые слова о государственной измене, произнесенные Стюартом, и это большее относилось явно не только к нему одному, Патрику Хепберну, третьему графу Босуэллу. И Джеймс вложил отгадку в его руки сам, словно камень для пращи, произнеся с чувством глубокого удовлетворения, глядя, как занимается в окне бледный рассвет Мидлотиана:

— Давно пора было раздавить это приграничное ворье… мне нет пути на север, не укротив убийц и мародеров юга.

Робкий свет нежного майского утра заливал кабинет Его величества. Джеймс выглядел усталым после бессонной ночи, половину стола занимал ворох бумаг — король корпел над ними, как последний стряпчий, вникая в расстроенные дела государства. Король был утомлен, но и очень доволен хорошо выполненной работой. Король взрослел, король желал согнуть своих баронов, без различия — друзей или врагов. И что ему, при такой-то благой цели, считаться с троюродным кузеном, на которого когда-то, воистину в прошлой жизни, он надышаться не мог. А потом он скинет второе сословие, опершись на первое — отчетливо прозвучал в голове голос Брихина, словно из прошлой