Елена Домогалова - Регина

— Не спорю, я не лучший пример для подражания. Но примерять на свою голову корону Франции — это уже выходит за пределы здравого смысла.

— Не лезь в мою жизнь! Ты делаешь всё, что тебе заблагорассудиться, не спрашивая ничьего совета и нимало не интересуясь, что я обо всём этом думаю. Тебя десять лет не волновала моя персона, а сейчас ты вдруг начал изображать из себя заботливого брата и ответственного опекуна. Если я не хозяйка сама себе и лишь гостья в этом доме, то, может, мне лучше вообще переехать к Гизам и хотя бы там ты оставишь меня в покое?

Луи отшатнулся назад и скривил губы в холодной, горькой усмешке:

— Ну зачем же? Уж если я помешал твоим грандиозным замыслам, то, может, лучше мне покинуть этот дом? Что ж, дорогая моя сестра, будь по-твоему. Я оставлю тебя и не буду больше докучать своей опекой. Ты значительно сократила сцену трепетного расставания и предоставила мне ещё один веский повод для отъезда.

Он отодвинул её с дороги и взялся за дверную ручку. Регина, даже сквозь пелену слепой ярости осознавшая, что он уезжает, вскрикнула и вцепилась изо всех в его одежды:

— Расставания? Отъезда? Куда ты уезжаешь? Куда?!

— Во Фландрию, — спокойно обронил Луи, безуспешно пытаясь освободить колет из судорожно сжатых женских пальцев.

— Но там война!

— Если ты немного отвлечёшься от придворных интриг, то сможешь вспомнить, что твой брат всё-таки состоит в чине полковника. И во время военных действий обязан находиться на поле сражения.

— Нет!

От этого душераздирающего, дикого крика у Луи сердце похолодело. Со времён Варфоломеевской ночи он не слышал такого страха в женском голосе. Тем более, в голосе сестры.

Забыв всё, что только что наговорила ему, все разговоры с Екатериной-Марией, все обещания, данные Генриху Наваррскому и герцогу Анжуйскому, забыв всё на свете, Регина упала на колени, цепляясь дрожащими руками за одежду брата и не сдерживая рыданий:

— Нет! Не уезжай! Только не во Фландрию! Неужели во Франции нет других полковников? Почему ты? Я умоляю тебя, я заклинаю всем, что есть святого в этом мире, не уезжай! Прошу тебя, не езди на эту дурацкую войну. Все и так знают, что ты храбрый, что ты лучший воин, никому уже ничего не надо доказывать! Я буду хорошей, я буду послушной, какой захочешь буду, только не уезжай на войну! Я отдам тебе все письма, я никуда ни во что не буду влезать, я перестану общаться с Гизами и буду во всём тебе покорной, ты можешь делать всё, что угодно, но только не надо никакой войны! Луи!

— Минуту назад я готов был встать перед тобой на колени ради того только, чтобы ты услышала меня и одумалась. Но ты продолжала лгать, глядя мне в глаза. И если тебя может остановить только угроза моей жизни, значит, мне придётся поставить её на кон. Может, пока я буду воевать, ты найдёшь время подумать и решить, чего хочешь ты от жизни. И от меня.

— Луи, прости меня, пожалуйста! Во имя неба, во имя господа бога, прости меня!

— Ну вот. Первый раз я услышал из твоих уст хоть что-то, напоминающее молитву, — усмехнулся Луи.

Эта женщина причинила ему за несколько кратких месяцев столько боли, сколько не смогли причинить все его бывшие любовницы и возлюбленные вместе взятые за всю его бурную жизнь. И этой своей слабости, этой незащищённости перед ней Луи не мог сейчас ей простить. И в ответ безжалостно бичевал её открытое, истекающее кровью сердце.

— Встаньте, графиня. Такую сцену может позволить себе дочка ростовщика или провинциальная, набитая романтическими бреднями девица, но никак не женщина из рода де Клермон. Прекратите цепляться за меня и извольте вести себя подобающим образом. Иначе на ваши крики скоро сбежится вся прислуга.

Регина не слышала ни одного его слова, она продолжала плакать и что-то отчаянно шептать сквозь слёзы, беспомощно обнимая его колени. Луи, понимая, что ещё минута этих слёз и жалких просьб — и он сдастся, опять пойдёт на поводу у своей любви, — раздражённо расцепил тонкие, дрожащие руки сестры и оттолкнул её от себя.

— Прекрати, я сказал. Это становится просто нелепым. У меня приказ герцога следовать в армию и твои слёзы и сопли, слава богу, пока ещё не важнее интересов государства.

Он надменно поднял голову и вышел, оставив Регину безутешно плакать от страха и отчаяния. Он уходил, не оглядываясь — знал, что сил не хватит оторваться от любимого лица.

На рассвете он уехал. Не прощаясь, ни слова больше не сказав Регине, как будто не то что ночной ссоры, а и самой девушки не было в помине. Он не видел, как тонкая тень прижалась к окну, как с каждым ударом копыта его коня о пыльную дорогу всё сильнее бледнело лицо в окне, как, наконец, выбежала из дома Регина, и когда он свернул в переулок, она медленно осела на ступени, привалившись спиной к дверям опустевшего, в один миг опостылевшего дома. Регина больше не знала, для чего жить. Так у дверей её и нашёл Филипп, на руках принес её в дом, и только в его объятьях отпустила её странная и страшная немота и графиня забилась в истерическом припадке, который прекратился только после того, как примчавшаяся Екатерина-Мария напоила подругу какой-то настойкой. С отъездом Луи жизнь в доме на улице Гренель остановилась. Выплакавшись и выкричавшись в истерике, Регина застыла, словно в заколдованном сне, и некому было её разбудить. Все попытки Филиппа вывести её из этого состояния ни к чему не приводили.

Во Фландрию полетели бесконечные, отчаянные письма, полные такой трепетной любви и нежности, такой робкой надежды на прощение, что порой Луи не мог их дочитать до конца: так перехватывало дыхание и он не знал, что делать.

Этот дом, куда так стремилась душа моя пятнадцать лет, дом, который снился мне в детстве, и где надеялась я обрести покой и счастье, — этот дом стал для меня пустым и холодным, потому что Ты его покинул. Здесь больше не отражается в зеркалах Твоё лицо, здесь огонь свечей не дрожит от Твоего дыхания. Я смотрю каждый вечер на накрытый к ужину стол и не могу понять, почему слуги поставили один прибор — разум отказывается воспринимать Твоё отсутствие в этом доме. Я пью вино — не чувствую его вкус, я ем яблоки — не чувствую их сладость, опускаю руки в розовую воду — не чувствую её аромат. Мне всё время кажется, что стены медленно, незаметно для остальных, сдвигаются и с каждым днём в доме становится всё теснее, потолки всё ближе к полу и меня скоро не будет, меня раздавит камень этих мёртвых стен.

Слёзы Франсуазы, уговоры Катрин, доброта Филиппа — мне всё безразлично. Жизнь идет мимо, даже не затрагивая меня своими одеяниями. Шум города, смех детей, песни девушек, крики торговцев, ароматы цветов и вонь нечистот, яркое разноцветье нарядов и блеск драгоценностей — всё слилось в одно тёмно-серое плывущее и гудящее пятно, которое скоро сведёт меня с ума. И эта проклятая луна волком воет по ночам в моём окне!