Дагмар Эдквист - Гости Анжелы Тересы

— Сыграй-ка ты лучше что-нибудь из своих песен Серапио, — прервал его Жорди.

— Нет, ступайте теперь отсюда, а то Мигель рассердится, — торопливо сказала ла абуэла, не забывая однако же обернуться к Давиду и добавить: — Извините, пожалуйста! Процессия уже возвращается.

— Пойдемте к нам, — предложил Давид. — У нас тоже есть гитара.

Но Серапио поблагодарил его застенчиво и отправился по своим делам.

Давид и Жорди посмотрели друг на друга и улыбнулись. Молодой человек, в городе бывает редко — неудивительно, что у него иные планы на сегодняшний вечер.

— Как же это он не повстречался тебе раньше, в другие базарные дни? — удивился Давид.

Деревня находится далеко отсюда, крестьяне обычно устраиваются со своими делами в других городах, поближе, но на этот раз отец Серапио решил, видимо, продать своих молодых жеребцов повыгоднее, за особенно высокую цену.

— Собираешься навестить своих учеников? — поинтересовался Давид.

Жорди отрицательно покачал головой.

— Нельзя возвращаться туда снова. Так или иначе, а они ведь поставили за меня свечку.

Но вечером он сидел и вспоминал о том времени, когда жил в горной деревушке. Об удовлетворении от работы. О необходимости образования, в котором по-прежнему многим было отказано. О своей собственной жалкой жизни. Он боролся с собой, но тоска, жажда деятельности, заставила его написать письмо, вернее, подать прошение.

Он предложил свои услуги — учить детей в любом отдаленном горном селении, на любых условиях. Написал, сколько лет учился в университете и сколько проработал учителем. Ссылался на то, что не был осужден за какое-либо преступление, а только как политический противник. Заявлял, что под честное слово готов дать обязательство ни единым словом не обмолвиться детям о политике — тем более, что теперь он сам убежден в том, что нельзя было смешивать политику и образование. Он обращался к властям с просьбой о том, чтобы…

Закончив, он прочел написанное. Охватившее его возбуждение проходило. Как он мог еще раз попасть на удочку к своим собственным чувствам? Он же хорошо знал, что с точки зрения властей он совершенно не годился в качестве учителя, какие бы заверения ни давал, потому что никогда бы не мог преподавать согласно трем существующим теперь правилам: 1) ничего против догматов; 2) ничего за пределами догматов; 3) повторять, но не дискутировать.

Он взял исписанные листки и медленно разорвал их пополам, потом на мелкие кусочки.

Несколько дней он не приходил в дом Анжелы Тересы. Он не мог бы вынести разговоров о стране на севере, где люди его толка, люди, верившие в социальные преобразования без насилия, находились у власти, а не сидели в тюрьме.

27. Осень

В тот же день Люсьен Мари пошла в город и на рыночном автобусе отправилась в горы, в монастырь.

Она взялась за дверной молоток и ощутила в ладони холодок железной ящерицы, помедлила минуту, чтобы умерить сердцебиение… «Возвращается к месту преступления…»

Сестра-привратница сперва ее не узнала, но потом улыбнулась и поздоровалась, с любопытством разглядывая ее своими угольно-черными глазками.

Аббатисса дала ей аудиенцию за своим роскошным письменным столом, и даже ее строгость и сдержанность несколько смягчились, когда она увидела цветущую, полную жизненных сил, Люсьен Мари. Но деликатно говорила о погоде, интересовалась, как ее рука, пока, наконец, Люсьен Мари без обиняков не спросила, может ли она рассчитывать у них на комнату во время родов.

— А когда это будет? — подняла брови настоятельница, рассеянно перелистывая календарь.

— К рождеству, так говорит доктор.

— Так, 19 декабря, значит, — пробормотала аббатисса, отодвинув от себя календарь.

Люсьен Мари вздрогнула. Что это значит? Но в следующее мгновение ей стало совершенно безразлично, что имела в виду эта старая женщина в монашеском облачении. Пусть у стен действительно есть глаза и уши — все равно ребенок делал ее совершенно неуязвимой, и она радовалась каждой минуте его становления.

— Вам надо еще учесть, что это может случиться и несколько раньше, поскольку вы первородящая, — заметила настоятельница.

— Хочу надеяться, — сказала Люсьен Мари, вздыхая. С одной стороны, ей хотелось поскорее изведать неизведанное, а с другой стороны она начала тяготиться своими размерами.

Ее мать, Фабианна Вион, в таких случаях говорила: даже самые наши близкие друзья — и те не могли догадаться, что я ожидаю ребенка. Посмотрела бы она сейчас на меня, подумала Люсьен Мари, а вслух сказала:

— Я уж думаю, а вдруг у меня близнецы?

— Едва ли, непохоже что-то, — улыбнулась аббатисса. — Но мы можем это легко проверить…

Она позвонила и распорядилась сделать просвечивание. Рентгеновский аппарат являлся гордостью монастыря. Аббатисса проследовала через вестибюль в тот момент, когда Люсьен Мари направлялась к выходу.

— Так добро пожаловать к нам в декабре, — обратилась она к ней по-французски. И добавила по-испански: «Por Navidad».

Что означало «рождество», но было также старинным словом для такого понятия как «рождение».

Люсьен Мари начала спускаться с горы, но оказалось, что даже и спуск гораздо более утомителен, чем она ожидала. Она обрадовалась при виде мужчины, спешившего ей навстречу.

— Ты что, с ума сошла, решила приключений поискать? Одна пустилась в такой путь! — воскликнул он, искренне рассердившись.

Люсьен Мари почтительно выслушала его и чмокнула куда-то в рукав, что привело его в замешательство.

— Господи, до чего же я обрадовался, когда увидел, что это ты, — сознался он, стискивая ее плечи.

— Ничего удивительного, раз человек заслоняет большую часть любого пейзажа. Но это не близнецы, это одиночка, — успокоила она его.

Защищая себя, она подшучивала над своим состоянием, потому что в тот момент чувствовала себя очень неуверенно. Нервы ее теперь вибрировали, как антенны, перед жестокостью и насилием, опутавшими весь мир, она уже заранее предугадывала опасности, угрожавшие как всем рожденным, так еще и не родившимся. Она еще не облекала свои мысли в слова, она просто чувствовала, чуяла дым пожарищ, носившийся в воздухе.

Когда ее охватывало подобное настроение, она льнула к Анжеле Тересе. И Анжела Тереса была, как высохшая земля, принимающая дождь и вновь возрождающаяся к жизни.

Анунциате обе они казались свихнувшимися. Часто и Давида тоже ужасно раздражало их отношение друг к другу. Ему хотелось оставаться единственным другом Люсьен Мари, ее единственной защитой.