Адель Эшуорт - Герцог-обольститель

– Через несколько дней после того, как я окончательно с ней порвал, несколько высокопоставленных членов элиты случайно застали ее и всю ее группу, и Эдмунд был среди них. Когда начали распространяться слухи... – он сжал кулаки и стиснул зубы, – когда пошли слухи, она не только заявила, что ребенок мой и что я отказываюсь поддерживать ее материально, как положено благородному человеку. Она настаивала на том, что в тот день, когда ее застали в постели с тремя джентльменами, одним из них был я. Она заявила, что это я – извращенец, а не Эдмунд, а поскольку он был моим братом, я чувствовал себя обязанным промолчать. Я ничего не стал отрицать, да мне бы и не поверили. С того дня я стал в глазах общества изгоем, матери не разрешали своим дочерям общаться со мной, мужчины за карточным столом глумились надо мной. Обо мне стали сочинять всяческие небылицы, хотя благодаря моему титулу, – он печально усмехнулся, – меня по-прежнему принимали в обществе. Только мои близкие друзья знали, что произошло на самом деле.

Он смотрел в сад невидящим взором.

– Клодетт родила мальчика, которого она назвала Сэмюэлем, но роды были тяжелыми, и ребенок шел вперед ногами. Он прожил всего два дня. Думаю, Клодетт он вообще был не нужен. Она не особенно переживала, когда он умер. Вскоре она уехала с Эдмундом на континент, и с тех пор я ее не видел до того момента, когда она появилась в Париже.

Наступила гнетущая тишина. Он обернулся. Оливия сидела с закрытыми глазами, прикрыв ладонью рот и медленно раскачиваясь.

– Оливия, ты должна понять...

– Понять?

Она резко встала и посмотрела на него с недоумением.

– Понять? Что я должна понять? Я смогла бы принять незаконнорожденного ребенка. Я могла бы воспитать его, если бы мне пришлось, потому что он был бы твоим. Но то, что произошло со мной сегодня вечером, намного хуже того, что Эдмунд когда-либо сделал по отношению ко мне. – Она подавила рыдание. – Мне на самом деле все равно, что ты... развлекался с другими женщинами. У меня болит сердце за тебя, за те мучения, которые отравляли тебе жизнь все эти годы, за то, что тебе пришлось жить среди людей, распространяющих лживые слухи и отравляющих тебе жизнь. – Голос ее стал глуше. – Но мне противно знать, что все то чудесное, великолепное, что было между нами сегодня днем... ты проделывал и с моей тетей. – Она обхватила ладонями свои пылающие щеки. – Ты занимался любовью с моей тетей. И хуже всего то, что она и Эдмунд знали об этом. Вечером, когда произошла эта... эта встреча, о которой я мечтала много месяцев, она и Эдмунд посмеялись надо мной.

– Нет! – Он схватил ее за плечи и встряхнул. – Все было совсем не так!

Она изо всех сил оттолкнула его.

– Было именно так, – прохрипела она. – Ты просто глупец, если думаешь, что я не выглядела полной дурой, Сэм. Глупая, наивная девственница Оливия, которая понятия не имела о том, что человек, которого – как ей казалось – она любит всем сердцем, спал с ее тетей и имел от нее ребенка...

– Дьявол побери, Оливия, не в этом дело!

– В этом! – Слезы текли по ее щекам, а тело сотрясали рыдания. – Ты хотя бы представляешь себе, что меня унизили люди, которых я считала своими друзьями, а сегодня я узнаю, что ты сделал то же самое. Ты унизил меня, ты мне лгал...

– Я никогда тебе не лгал, – глухим голосом сказал он, чувствуя, как эмоции сдавливают ему горло. – Я признаю, что не рассказал тебе обо всем, но это не то же самое.

Она фыркнула и отвернулась от него. Сэмсон рванул ее к себе и прижал так близко, что ей волей-неволей пришлось посмотреть ему в глаза.

– Я люблю тебя, Оливия. То, что я чувствовал к Клодетт, не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствую к тебе.

Он крепче прижал ее к себе и зарылся лицом в ее волосы.

– Пожалуйста, не делай этого. Постарайся понять, что тогда я был совершенно другим человеком.

Она опять попыталась вырваться из его объятий.

– Все то время, что ты был со мной после того, как встретился с моей тетей, ты должен был мне все рассказать.

– Когда и как я должен был тебе рассказать, Оливия? – Он отпустил ее, и она отошла на несколько шагов и повернулась к нему спиной.

Сэмсон понял, что с него довольно.

– Я хочу, чтобы ты знала, Оливия, что в одном Эдмунд был сегодня вечером прав.

Он ждал ее реакции. Наконец она взглянула на него через плечо.

– Я всегда завидовал его умению разговаривать с прекрасным полом, привлекать женщин, флиртовать и ухаживать за ними и затаскивать их в постель. Но я еще никогда так ему не завидовал, как в тот вечер, когда я впервые увидел тебя, Оливия. Узнать, что он женат на такой красавице, такой умной, остроумной и обворожительной, было для меня поводом для жесточайшей зависти. Ты знаешь, почему я занимался с тобой любовью сегодня? – спросил он шепотом.

Она не ответила, поэтому он схватил ее за руку и дернул так, что она оказалась к нему лицом.

– Знаешь?

– Потому что ты думал, что он спал со мной, и ты захотел иметь то, что имел он? – с сарказмом в голосе произнесла она.

– Я знал, что ты никогда не была с Эдмундом в постели.

– Как?

Он изо всех сил старался не замечать ее сарказма.

– А так. Когда мы с Клодетт танцевали на балу в Париже, она, думая, что я Эдмунд, предостерегла меня от того, чтобы переспать с тобой. Чтобы не рисковать и не поставить под угрозу их план.

Это ее немного встряхнуло. Она нахмурилась. Он принял это за знак того, что до нее начало доходить.

– Я занимался с тобой любовью, Оливия, потому что боялся, что Эдмунд опять завоюет твое доверие. Я видел вас вдвоем в беседке, и это меня напугало. Я боялся потерять тебя.

Сэмсон видел, что она пытается наконец понять.

– За все эти годы после моей связи с Клодетт у меня было много женщин, Оливия.

– Я не хочу об этом слышать. – А он хотел, чтобы она знала.

– У меня было много женщин до тебя, но у меня не было настоящей близости ни с одной из них за все эти долгие десять лет. У меня больше не будет незаконнорожденных детей, а стало быть, не будет слухов. Поскольку я стал герцогом-обольстителем, чья якобы нетрадиционная половая жизнь стала пищей для ужасающих анекдотов, настоящая любовь перестала для меня существовать. Я ложился в постель с женщиной ради удовольствия прикасаться к ней и для того, чтобы удовлетворить свою плоть. Но я не знал, что такое любовь, пока мне не захотелось быть внутри тебя, Оливия. До тех пор, пока желание не стало настолько сильным, что я захотел слиться с тобой воедино и отдать тебе всего себя.

Она молчала, но ее душили рыдания.

– Я никогда не встречал такой женщины, как ты, и мне захотелось оставить в тебе мое семя, сделать тебя своей. Ты – это самое лучшее, что я встретил в своей жизни, и я отказываюсь – отказываюсь – терять тебя сейчас.