Невеста Сфинкса - Наталия Орбенина

моей затее не было ничего порочного или оскорбительного для чести Зои Федоровны!

– Я полагаю, надо завершить разговор о сомнительных достоинствах этой фотографии, – ледяным тоном произнесла Серафима Львовна. – Все достаточно ясно. Совершенно ясно. – Она выразительно поглядела на несчастную девушку. – Уже поздно, пойдем домой, Петр!

Она царственным жестом кивнула Пете и двинулась прочь. Петя направился за ней на подкошенных ногах, ни жив ни мертв. Он боялся даже смотреть на Зою. Та же, наоборот, схватила его за рукав сюртука и отчаянно воскликнула:

– Поверь мне, поверь, ради Бога!

И тут Петя вдруг произнес с изумлением и страхом:

– Но кто же положил фотографию мне на кресло?

Его вопрос повис в пустоте и молчании. Лавр замер и не шелохнулся, чтобы проводить гостей. Соболев последним покидал мастерскую. Оказавшись около племянника, он остановился на мгновение, а затем отвесил ему пощечину. Первый раз в жизни.

– Так кто же тогда положил злополучную фотографию? – допытывался Сердюков.

– Кто его знает? – пожала плечами Зоя Федоровна, – я много думала об этом позже. Ни я, ни Петя, мы так и не поняли.

– Но ведь тут может быть след, разгадка основного вопроса, – настаивал следователь.

– Возможно, – вздохнула вдова.

– Вы полагаете, что положить могла Серафима Львовна? – последовал осторожный вопрос.

– Одно время я думала именно так. Ведь это самый простой способ разрушить помолвку.

– Я извиняюсь, что вторгаюсь так глубоко в вашу частную жизнь, но, насколько я догадываюсь, верней, могу только предполагать, господин Когтищев тоже, так сказать, имел на вас виды и мог быть заинтересован в подобном исходе. Фотография – его работа. Ему и карты, как говорится, в руки. Постороннему трудно найти в куче фотографий именно такую, двусмысленную, и явить ее в нужное время.

– Наверное, вы правы, но мне трудно представить, что Лавр позволил бы себе такую гнусность по отношению ко мне.

– На войне – как на войне. Ведь ему пришлось, как я догадываюсь, всю свою жизнь отвоевывать себе место под солнцем, место в сердце дяди, место в жизни, внимание любимой женщины. Тут все средства хороши.

– Вы не правы, он не такой беспринципный. Я не могу ничего вам доказать. Просто я так чувствую… Хотя, конечно, зря он сделал эту фотографию… и я понимаю, зачем он сделал ее. Он не мог рассчитывать, что я когда-нибудь соглашусь позировать. Вот и увлекся неосторожными фантазиями, простительными для художника, или, – она немного замялась, – для влюбленного художника. Но я никогда не поверю, что он нарочно вытащил ее, да еще подбросил Пете. Хотя теперь, – она вздохнула, – я ни в чем не уверена. Мой прежний мир рушится у меня на глазах.

Молодая женщина отвернулась к окну, по щекам опять тихо поползли слезы. Сердюков заерзал. Женские слезы он терпеть не мог, хотя ему приходилось с ними сталкиваться постоянно.

– Что же было потом? – Он хотел вернуть собеседницу в русло их прежнего разговора.

– Потом? – Она повернулась к нему и, к удивлению следователя, в глазах Зои Федоровны сверкнули лукавые огоньки. – Потом, как говорится, суп с котом. Потом мне пришлось многое пережить, прежде чем я смогла доказать Петру Викентьевичу свою невиновность и добиться нашего венчания.

Она тихо и торжествующе улыбнулась…

Аристовы доехали до дома в совершенном молчании. Егор показался Зое подозрительно спокойным, таким он бывал всегда, когда предстояло нечто важное. Уж лучше бы он кричал, ругался. Но нет, ледяное спокойствие и какая-то странная отрешенность, словно она уже и не была его сестрой. Швейцар как всегда приветствовал господ, открывая парадную дверь. По-прежнему молча поднялись в квартиру. И только в гостиной, через которую неизбежно нужно было пройти, чтобы разойтись по спальням, Зоя еще раз пролепетала:

– Егор, прошу тебя, не думай дурного ни обо мне, ни о Когтищеве. Там в самом деле не я, а кто, я не знаю и знать не хочу.

– Разумеется, не ты, – пожал плечами брат. – Я и не сомневался. Для меня твоя невиновность бесспорна. А с господином Когтищевым мы просто более никогда не будем иметь дела. Я никогда не подам ему руки, не позволю и тебе знаться с ним. Пусть выбирает себе для знакомства иные компании, которые по достоинству оценят его фантазии сомнительного свойства. Да и покончим с этим.

– Да, но… – Она не знала, как продолжить, чтобы разговор не принял еще более неприятного оборота, но Аристов продолжил сам:

– В этой неприглядной истории есть и другие герои. Я понимаю, что тебе больно и неприятно это слышать, но я полагаю, что ты мыслишь ровно так же, как и я. А я считаю, что теперь, после этой странной провокации – иного слова у меня нет, после этого публичного унижения наши прежние обязательства уничтожены.

– Но, Егор, – охнула Зоя, – ты опять топчешь мою жизнь. Вертишь ее по своему разумению. Ведь я люблю Петю несмотря ни на что! Я не знаю, кто это сделал и зачем, но ведь это не он. Он же не хотел ничего подобного! Он руку бы себе отрезал…

– Да, да, – равнодушно покивал головой Егор Федорович. – Да только зачем он завопил и привлек всеобщее внимание к неприличной фотографии, увидев, что это его невеста? Зачем кричать и звать всех на суд? Увидел, ужаснулся, засунь в карман и тихо порви. Или, на худой конец, выясни истину, но только без посторонних глаз. Вот как должен был бы поступить порядочный человек и настоящий мужчина, если он печется о чести своей дамы! Так что не вздумай объясняться с ним и доказывать свою невиновность. Все, более мне нечего сказать! И прошу тебя, прими мои слова как окончательное и бесповоротное решение.

Он уже направился к себе, но вдруг вернулся к сестре, которая так и стояла, опустив обессиленные руки вдоль тела:

– Могу только одно предложить тебе в утешение. Поедем в Европу, а?

На другой день Аристов с некоторой опаской встретился с сестрой. Он не спал всю ночь, корил и ругал себя всеми известными способами. Наивно рассчитывать, что она смирится с потерей любимого человека. А ведь именно этого он добивался. Ведь не честь сестры, не ее исстрадавшаяся душа занимали его накануне вечером. Нет, он думал о другом. О другой! И о себе. О том, что наконец выпала возможность развязаться с Соболевыми. Убежать, исчезнуть, забыть. И вот так малодушно предать сестру, заставить ее мучиться. Предатель! Гадкая скотина, и ты смел клеймить несчастного Петю!

Но тот тоже хорош, и Лавр туда же! Но кто же, кто подложил фотографию?

Нет, не она! Не может быть,