Гюи Шантеплёр - Невеста „1-го Апреля“

— Мишель, — перебила Сюзанна, дрожа от ярости, — этот раз подумайте о том, что вы хотите сказать!

— Ничего, кроме правды, будьте в этом уверены; я устал играть смешную роль. Я не требовал ни вашей любви, ни даже вашей дружбы…

— Мишель! — воскликнула молодая девушка с сверкающими глазами, с дрожью в голосе, с сильно трясущимися губами. — Мишель, это недостойно, — что вы говорите! Вы от меня не требовали моей дружбы, но я у вас просила вашей, и если бы вы мне ее дали, вы никогда бы, никогда не обошлись со мною так несправедливо.

Он хотел продолжать, но она не дала ему.

— Что я сделала? — продолжала она с каким-то смятением, в гневе. — Зачем повезли меня на бал, как не для того, чтобы я там танцевала и веселилась? Вы говорите о легкомыслии! Что же я наконец сделала? Вас, значит, очень огорчает, когда я довольна, когда меня хвалят… Ах! так вот какие вы все, мужчины, ревнивые из тщеславия, если не из любви!.. послушайте, Мишель, это гадко, гадко!.. Разве я вас упрекала за то, что вы танцевали с г-жой де Лорж, и однако я ее ненавижу, о! я ее ненавижу, эту женщину!

Все более раздраженная, возбужденная, опьяняемая собственными словами, она говорила лихорадочным голосом, которого Мишель у нее не знал; вдруг она оттолкнула стол, спрятала голову в подушки дивана и залилась слезами. Мишель быль сражен.

— Сюзанна, — пробовал он сказать, — плакать нелепо!

Но она не отвечала, вся потрясаемая рыданиями, со струящимися между пальцами крупными слезами.

— Сюзи, не плачьте…

Рыдания удвоились; это было громадное отчаяние беспомощного, смятенного ребенка. Мишель колебался. Затем, сам вне себя перед этим горем, он встал на колени перед молодой девушкой.

— Сюзанна, моя дорогая крошка, — умолял он, пробуя напрасно отвести руки, которые она прижимала к своему лицу, — вы мне причиняете большое горе. Вот уже два раза, что вы из-за меня плачете. Если я был слишком строг, если я был неправ, простите меня, моя бедная маленькая Занна, я не хочу, чтобы вы плакали…

— Мишель, — сказала она очень тихо, задыхаясь, — вы были очень злой.

— Но я этим очень огорчен, я вам клянусь… не плачьте…

— Мишель, я не кокетка.

— Нет, мое дорогое дитя, нет, нет… это все эти ничтожные глупцы вывели меня из терпения.

— А вы, вы флиртовали с г-жой де Лорж, — продолжала она, все еще не открывая лица.

— Г-жа де Лорж! О! если б вы знали, как она мне безразлична!

— Думаете ли вы, что… Деплан, например, для меня не безразличен?

— Надеюсь, конечно, что да.

Сюзи подняла голову, опустила свои маленькие ручки и предстала вся залитая слезами. Тогда она заметила Тремора на коленях подле себя и улыбнулась. Это было подобно солнечному лучу в ее глазах, на ее щеках, еще покрытых каплями слез, но Мишель безрассудно подумал, что она насмехается, что эта улыбка выражала лукавое торжество; он быстро поднялся и наступила минута неловкости.

— Мишель, — сказала наконец Сюзанна, — зачем вы говорили со мной так жестко.

Мишель сел подле нее и взял ее руку.

— Послушайте меня, Сюзи, — сказал он, — я очень огорчен, очень сконфужен, что вспылил. Но я вас уверяю, что ваша молодость, ваша непорочность, а также обычаи страны, в которой вы воспитывались, вам мешают понять, сколько вредного, опасного в этой игре улыбками и словами, которая так нравится вам. Вы сама чистота, я это знаю, но ведь вы прекрасно замечаете, что все вас находят красивой, обольстительной…

— Не все; вы не находите, — перебила она сердитым тоном. И ей очень хотелось прибавить: „если я танцевала котильон с Полем Рео, это потому, что некто другой, некто очень злой, очень рассеянный, не позаботился попросить его…“, но ее гордость мешала ей выразить этот упрек.

— Конечно кроме меня, это уже известно… я всегда составляю исключение! Но, наконец, кроме меня, все, не так ли?… и это вас забавляет, опьяняет и вы поощряете, сами того не сознавая, вызываете этот флирт, как вы это называете, который очень невинен с вашей стороны, но который может быть менее невинен с другой стороны, поверьте мне!.. Это правда, и не волнуйтесь так… ах! если бы вы знали, что они говорят в курительной о женщинах и даже о молодых девушках, как они их подвергают самой легкомысленной критике, эти мужчины, льстящие вам…

— Это мерзко, то, что вы рассказываете.

— Очень мерзко, конечно, но, к несчастью, верно! Сюзи, — продолжал молодой человек, удерживая бедную, еще дрожащую ручку, — я хотел бы вас просить… это грубо, жестоко с моей стороны, но… хотите мне обещать веселиться немного меньше в другой раз? я был бы так счастлив!

Мисс Северн опустила глаза; затем, подняв их на своего жениха:

— Я охотно обещаю, — сказала она прямо, — но долг платежом красен! Вы будете заниматься г-жой де Лорж, не более, чем того требует самая строгая вежливость. У меня тоже есть свое самолюбие. Я так же не хочу иметь вида покинутой невесты, как вы — смешного жениха.

— Я сделаю, что вы желаете. Я танцевал один раз с г-жой де Лорж, потому что она пришла за мной и почти принудила меня к этому силой, если вы хотите это знать… и это вообще бессмысленно!..

Сюзи смеялась в восхищении.

— Она сама напросилась, Майк? Ну да, она не гордая!

— Не правда ли?

Мишель смеялся, видя ее смеющейся.

— Значить, мы более не в ссоре, Мишель? Я ненавижу ссоры.

Голос ее становился нежным, ласкающим.

— Ах, Боже! я также, уверяю вас…

Мишель колебался, казался нерешительным, затем, неожиданно возвращаясь к предмету ссоры:

— Сюзи, — сказал он опять, — я боюсь иногда, что вы не понимаете всей важности иных поступков. Этот ужин, вы знаете, этот ужин, который вы так мило поделили со мной, вы… вы его не разделили бы с другим, скажите Сюзи, скажите?

Вопрос был оскорбителен, Мишель это хорошо знал, но он его преследовал с самого его возвращения из Шеснэ и уже с минуту так жег ему уста, что необходимо было его высказать.

Мисс Северн посмотрела на своего жениха, не сердясь, но с глубоким удивлением.

— С другим, — повторила она, — с посторонним?

И она еще раз на него посмотрела.

— Мишель, — прибавила она тотчас же улыбаясь, закинув немного головку, — сцену, которой вы меня только что удостоили, сделали бы вы ее другой?

Внезапно он притянул руку, которую все еще держал, и закрыл ею себе глаза.

— О! я безумец, — пробормотал он, — я безумец, нужно простить меня, забыть, что я сказал.

Очень короткое время они оставались безмолвными, затем Сюзи поднялась.

— Карета, должно быть, готова.

Тремор поднялся также. Он положил свою руку на голову Сюзанны и отвел немного, чтобы лучше читать в глазах своей невесты, завитой хохолок волос.