Виктория Холт - Леди-Солнце

Эдуард сдался.

— Хорошо, — сказал он. — Ты поедешь со мной.

О, как приятно было видеть ее мгновенно изменившееся лицо! Какая радость появилась на нем, какими красками заиграли щеки, глаза!

Он сжал ее в объятиях и признался:

— Я тоже не могу без тебя, мое дитя…

Филиппа в тревоге ожидала в Генте возвращения короля. Она знала, что с его приездом вероятность столкновения с Францией превратится в неизбежность. Все чаще вспоминала она о Робере д'Артуа и его дерзкой выходке с цаплей. Если бы не он, не его ненависть к королю Филиппу, все могло быть по-другому…

Эдуард не должен был поддаваться этому злобному искусителю, хотя тот и посмел назвать его трусом, — никто в Англии так не считает, наоборот, все знают, он смел до безрассудства и успел уже не раз доказать это в боях с шотландцами.

Филиппе было известно, что некоторым королева кажется чересчур мягкосердечной. Ну и пускай так думают. Эти люди не в состоянии понять, что мудрость жизни — в слаженности действий и чувств и что лад куда лучше разлада. Так же как мир лучше, чем война, а любовь гораздо благородней, чем ненависть, и приносит больше покоя и счастья.

Если бы Эдуард отбросил мысль о французской короне — о, как счастлива была бы она, Филиппа, и многие, многие другие!.. И в конечном счете он сам.

Иногда ей казалось, что Эдуард не муж, а один из ее детей. Она с улыбкой воспринимала его страсть к нарядам, почти мальчишеское тщеславие, с каким он стремился быть победителем в многочисленных турнирах и играх. Совсем как ребенок. Но это был истинный мужчина, сильный и умный, знающий, чего хочет, умелый военачальник, мудрый правитель — словом, великий король.

Она не могла сказать, за что любит его больше — за силу или за слабости.

Но знала, в чем ее роль в этой жизни: способствовать тому, чтобы его путь был прямее и легче, находиться рядом с ним всегда, когда он нуждается в ее поддержке, и стараться не показать ему, что в чем-то она бывает мудрее и осмотрительней, чем он.

Оставаясь в Генте с детьми, она подвергалась большой опасности, ибо французы, прослышав об отъезде короля Эдуарда в Англию, могли в любой момент решиться на то, чтобы захватить в плен его супругу с детьми.

Сама Филиппа не думала всерьез об этой угрозе, однако Якоб ван Артевельд беспокоился за королеву и предпринимал кое-какие меры предосторожности, привлекая своих сторонников на защиту королевской семьи и укрепляя оборону аббатства, где те находились.

Филиппа сдружилась с семьей Якоба, с его женой Кэтрин, которая стала крестной матерью ее сына Джона, и сама выступила в той же роли, когда Кэтрин разрешилась от бремени мальчиком, которому родители дали имя в честь английской королевы — Филипп.

В городе и поблизости от него все чаще стали происходить стычки между живущими там французами и англичанами, и Филиппа была очень встревожена, узнав, что один из ближайших друзей ее супруга Уильям де Монтекут, граф Солсбери, похищен и увезен в Париж.

Это известие ей сообщил Якоб ван Артевельд, чрезвычайно удрученный происшедшим.

— Я страшусь за судьбу графа, — сказал он. — Ведь они с королем Эдуардом очень близки. А французский король сейчас не в том расположении духа, чтобы по-доброму отнестись к англичанину.

— О, если бы Эдуард был здесь! Он что-нибудь немедленно сделал бы! — воскликнула Филиппа.

Якоб покачал головой.

— При нынешнем положении мало что можно сделать. Остается только надеяться на лучшее…

Еще большую тревогу вызвало сообщение о том, что корабли французского флота вышли в море, намереваясь перехватить короля Англии на его обратном пути в Гент, и этих кораблей было куда больше, чем у англичан.

Сведения о сосредоточении французского флота дошли и до короля Эдуарда, и он был всерьез обеспокоен: не за себя и свою судьбу, ибо решил вступить в сражение и прорваться на континент, сколько за Изабеллу, которой дал слово короля взять ее с собой в Гент.

Теперь он жалел, что поддался ей и, проявив отцовскую слабость, согласился, чтобы она ехала с ним. Он не мог не признаться самому себе, что избаловал дочь любовью и вниманием, тем, что вольно или невольно выделял ее среди других детей. Филиппа понимала это и старалась противостоять мужу, но мало что могла сделать. Эдуарду все нравилось в Изабелле — даже нередкие вспышки ярости, когда ее прекрасные ясные глаза заволакивались дымкой, а красивое лицо искажалось. Она была не слишком привлекательна в подобные минуты, но он любил ее и такой.

Нет, он не станет огорчать ее снова отказом взять с собой, после того как сам же дал обещание увезти к матери, сестре и братьям. Не нарушит ни своей главной клятвы — воевать за французскую корону, ни этой, малой, — увезти дочь из Лондона во Фландрию, чтобы та наконец соединилась со всей семьей.

Он отдал распоряжение, чтобы эскорт принцессы был усилен тремя сотнями воинов с мечами и копьями и пятью сотнями лучников, и предупредил, что они отвечают за нее своими жизнями.

Все погрузились на корабли и отплыли в сторону Фландрии.

Когда после недолгого, но не слишком спокойного плавания они приблизились к ее берегам, то увидели множество французских кораблей, растянувшихся грозным полукругом и готовых дать им бой и уничтожить.

Король Эдуард, стоявший на палубе и одним из первых заметивший противника, воскликнул:

— О, я долго ждал этого часа! Мы примем сражение и одержим победу! Да помогут нам Бог и святой Георгий!

Он видел, что у французов гораздо больше кораблей, но хотел вступить с ними в битву несмотря ни на что: слишком долго он ждал этого часа! Единственное, что его беспокоило, — то, что рядом дочь.

Вероятно, его поступок можно было назвать опрометчивым, не подобающим рассудительному военачальнику; возможно, в нем говорили сейчас чувства, а не трезвый расчет, но он принял решение и не собирался отступать от него.

Среди французов царило радостное возбуждение: их силы намного превосходили силы англичан, у которых всего-навсего две сотни жалких небольших суденышек с гребцами на веслах.

Однако король Эдуард был уже не тем самонадеянным мальчиком, который бездумно отправился когда-то покорять шотландцев и потерпел неудачу. С тех пор он многому научился: читал о сражениях великого деда, изучал его тактику, сам участвовал в немалом числе битв с шотландцами, где показал себя искусным полководцем. Правда, на море ему сражаться еще не приходилось, но он ощущал сейчас необыкновенную волю к победе, перед его глазами стоял образ воинственного непобедимого деда, которого он никогда не видел, но отчетливо себе представлял…