Вики Баум - Гранд-отель

— С вас девять марок двадцать за разговор, — сказал телефонист.

— Запишите на мой счет, — на ходу бросил поглощенный своими мыслями Прайсинг. «Надо бы мамусику позвонить, — подумал он, но звонить не стал. Как ни странно, ему совсем не хотелось, а то и просто неприятно было бы разговаривать сейчас с женой. Там, дома, в столовой, сейчас, наверное, духота — мамусик любит жарко натопленные комнаты. Прайсингу показалось, что он слышит запах столовой своего дома в Федерсдорфе, запах цветной капусты; потом он представил себе разбуженного звонком мамусика с отпечатком узорчатой подушки на пухлой дряблой щечке — мамусик любит поспать после обеда. Он не стал звонить домой. Вместо этого вернулся в ресторан, где отлично вышколенный официант на время его отсутствия поставил вино в ведерко со льдом, а теперь принес чистые подогретые тарелки.

Прайсинг поел, допил бутылку вина, выкурил сигару, затем поднялся в свой номер. Лоб у Прайсинга горел, ноги зябли. У него было странное настроение, хорошее, хоть и неспокойное, однако он был совершенно опустошен после утренних переговоров. Ему захотелось принять горячую, очень горячую ванну. Он прошел в ванную, открыл краны и начал уже раздеваться, как вдруг вспомнил, что принимать горячую ванну сразу после сытного обеда опасно для здоровья. На секунду он так перепугался, что у него началось сердцебиение — от страха, что вот тут, в этой эмалированной ванне, его может хватить удар. Прайсинг закрыл краны и спустил булькающую, дымящуюся воду. Неприятная усталость, которую он ощущал, сгустилась, щеки начали чесаться, а когда Прайсинг поднял к лицу руку, то вспомнил, что с утра небрит. Он взял пальто и шляпу, словно для большого выхода, и пошел не в парикмахерский салон отеля, а отыскал в одной из ближних улиц вполне приличную парикмахерскую.

Там-то и случилось удивительное событие, самое удивительное из всего, пережитого генеральным директором Прайсингом, человеком, у которого были принципы, но не было бритвы, человеком корректного образа мыслей, который пошел, однако же, на сомнительную аферу, неудачника, который впервые в жизни был подхвачен восторгом успеха и мчался неизвестно куда, увлекаемый чем-то, с виду похожим на случай, а на самом деле судьбой. Произошло же вот что.

Маленькая парикмахерская, куда пришел Прайсинг, оказалась чистенькой и приятной. Здесь было четыре кресла, два из них были заняты. Одного клиента обслуживал кудрявый и любезный молодой ученик, другого — сам хозяин, пожилой человек с внешностью и манерами императорского камердинера. Прайсингу предложили сесть в кресло, укутали простыней, обвязали шею салфеткой. Придется минутку подождать, учтиво объяснили ему. Второй помощник парикмахера только что ушел обедать. В утешение Прайсингу сунули толстую пачку иллюстрированных журналов. Слишком усталый, чтобы возражать, Прайсинг откинул голову на маленькую подушечку на спинке кресла, глубоко вдохнул приятный парфюмерный воздух парикмахерской и под успокаивающее нервы позвякивание ножниц принялся листать журналы.

Сначала он просматривал их совершенно равнодушно, почти брезгливо, потому что вообще-то терпеть не мог такое легкомысленное времяпрепровождение — он любил серьезное чтение, которое дает пищу для размышлений. Но через некоторое время Прайсинг все же улыбнулся, прочитав какой-то анекдот, захмыкал, засопел, вернулся на пару страниц назад, чтобы получше рассмотреть фотографию дамы в глубоком декольте, а потом случайно раскрыл журнал где-то посередине да так и не закрывал больше на протяжении всего времени, что просидел в парикмахерском кресле. Да, да, он настолько углубился в созерцание журнальной картинки, что был неприятно удивлен, когда вернувшийся с обеда помощник парикмахера приступил к бритью и отвлек его.

А картинка, так захватившая воображение Прайсинга, была самой заурядной журнальной фотографией — такие снимки сотнями публикуются в журналах, которые Прайсинг не удостаивал внимания. На фотографии была голая девица, она стояла на носках и старалась заглянуть куда-то за высокую ширму. Она стояла, подняв руки, и потому юная красивая грудь выглядела особенно соблазнительно. Видны были упругие мускулы на узкой спине. Талия у девушки была невероятно тонкая, хрупкая, бедра расширялись от нее двумя долгими мягкими линиями, корпус был чуть повернут, так что живот лишь угадывался как бледная мягкая тень, колени же и бедра словно бы тоже выражали нетерпеливое любопытство. У этой исключительно ладной и хорошенькой девушки имелось, впрочем, и лицо, и лицо ее было знакомо генеральному директору Прайсингу, оно поразило и взволновало его. Курносое веселое и наивное лицо, мордочка молодой кошечки — лицо Флеммхен, ее доверчивая улыбка, ее непослушный завиток волос надо лбом — фотограф поймал на нем яркий блик света — и, главное, ее абсолютная естественность, простота и непринужденность, с которой она в чем мать родила выставляла себя напоказ всему свету — «хорошая обнаженка», как скромно и деловито она сама говорила. Прайсинг вспомнил теперь эти слова Флеммхен. Глядя на фотографию, он покраснел — внезапно в лицо ему бросилась жаркая краска, и он перестал что-либо соображать — нечто подобное случалось с ним при внезапных приступах гнева, от которых тряслись поджилки у всех работников «Саксонии». И тут же вдруг забились один за другим все пульсы в его теле, Прайсинг почувствовал их, почувствовал, что кровь быстро-быстро побежала по жилам, — такого он давно уже за собой не помнил.

Прайсингу исполнилось 54 года, он был еще не стар, но жил как в полусне — непритязательный муж раздобревшей жены — мамусика, безобидный папусик двух взрослых дочерей. По коридорам отеля он шел за Флеммхен спокойно, и легкое покалывание в крови, которое он тогда ощутил, вскоре само по себе исчезло. Теперь же, при виде фотографии в журнале, это ощущение вновь проснулось и захватило Прайсинга так, что он чуть не задохнулся.

— Прошу извинения! Вот так, минуточку… — Парикмахер ловким движением поднес бритву к лицу Прайсинга. Тот, не выпуская журнал из рук, откинулся в кресле и закрыл глаза.

Сперва перед глазами плыло лишь красное марево, но потом в нем появилась Флеммхен. Не одетая, как за пишущей машинкой, и не голая, как на черно-белом снимке в журнале, — он увидел волнующее соединение той и другой Флеммхен. Девушка со смуглой золотистой кожей, соблазнительной грудью, розовыми губами была раздета и, привстав на цыпочки, с любопытством заглядывала за ширму.

Генеральный директор не привык фантазировать. Но теперь его фантазия разыгралась. Она заработала еще утром, когда Прайсинг бросил на стол в конференц-зале сложенный пополам листок телеграммы и без зазрения совести, без цели и без смысла начал врать партнерам по переговорам. Теперь воображение неимоверно быстро уносило его куда-то в неизвестность, это было страшно и вместе с тем восхитительно. Бритва легко и умело снимала щетину с его щек, а Прайсинг тем временем переживал невероятные, неслыханные приключения с голой Флеммхен — он и не подозревал раньше, что даже может вообразить нечто подобное.