Лиз Карлайл - Услышь голос сердца

Кто находится в комнате? Эллиот. Джанет. Дядюшка Стивен. Рэннок. Откуда здесь Рэннок?

Гас с леди Трент на плече направился к выходу. За ним следом шел, низко опустив голову, дядя Стивен. Возле стеклянной двери их встретили растерянные Николетта и Фредерика. А Майкл и Тео стояли в углу с таким видом, словно ждали наказания за какой-то проступок, которого не совершали.

Вдовствующая графиня Трент что-то тихо сказала Эллиоту, отчего его лицо потемнело, запылало гневом. Потом графиня грациозно выплыла из студии, за ней по пятам следовал Стивен, а замыкал шествие Гас с младшей графиней Трент на плече. Наконец вся процессия скрылась за дверями.

В студии наступила тишина.

— Ну что ж, Эви, — нарушила молчание Уинни. — Нет худа без добра. Возможно, Джанет наконец забеременела! Обморок у нее был весьма убедительным!

Не прошло и пяти минут, как студия опустела. Эванджелина и Эллиот остались одни и стояли по разные стороны огромного рабочего стола. Не успел экипаж Трентов отъехать от парадного входа, как Уинни выпроводила детей из студии, закрыла стеклянные двери и оставила их один на один. В студии стало так тихо, что Эллиоту казалось, будто он слышит, как потрескивает холст, туго натянутый на подрамник. Снаружи светило солнышко, возможно даже, по-прежнему весело щебетали птицы. Но Эллиот уже не чувствовал радости, на сердце было холодно и пусто. Он с ужасом ждал, что скажет Эванджелина.

— Кто вы такой? — Ее тихий голос пронзил не только тишину студии, но и душу Эллиота. Эванджелина, рассеянно перекладывая бумажки на столе, даже не смотрела в его сторону.

Эллиот тщательно обдумал ответ, но быстро понял, что никакого приемлемого варианта у него нет.

— Вы маркиз Рэннок, не так ли? Я хочу, чтобы вы подтвердили это сами.

Эллиот впервые в жизни едва удержался, чтобы в отчаянии не заломить руки.

— Мисс Стоун… Эви… я могу объяснить…

— Объяснить что? — переспросила она. — Что вы мне лгали? Что вы лгали моей семье? Или вы считаете это шуткой? А может быть, вы сделали это на спор?

Эллиот заметил в ее глазах уже знакомый пылающий синий огонь, только на этот раз он не имел никакого отношения к страсти.

— Эви, прости меня. Я никогда не говорил…

— Зачем вы приехали сюда и внедрились в мою семью? — Она теперь с трудом держала себя в руках, и в ее голосе появились истеричные нотки. — Объясните это, если сможете, хотя я думаю, что это была своего рода месть.

Эллиота охватила дрожь. Боже милосердный, ведь она считает, что он сделал это со злым умыслом!

— Эви, дорогая, это произошло случайно. Поверь мне…

— Поверить вам? Лживому мерзавцу? — Она почти выкрикнула эти слова, и Эллиот вдруг понял, какой неправдоподобной показалась бы рассказанная им история. Особенно сейчас, после появления Стивена и Джанет Стоун. Более того, он был вынужден признать, что правда показалась бы смехотворной. Кто поверит, что безнравственному маркизу Рэнноку потребовались всего лишь пристанище, дружеское участие и просто покой в стенах уютного дома, в котором живут приятные люди?

Как мог он объяснить Эванджелине свой эмоциональный голод — а именно так можно было определить его состояние, — побудивший его выдать себя за другого человека? Он не раз хотел рассказать ей все. И теперь, хотя было слишком поздно, он продолжал подыскивать нужные слова.

Он с самого начала знал, что это плохо кончится. Но только он не мог предположить, что к моменту окончания всего этого фарса он не сможет жить без дружбы этих людей и не будет ему без них покоя. Тем более без Эванджелины. Эллиот вспомнил, как она нежно прошептала признание в любви всего несколько часов назад.

Черт возьми, кто мог предугадать, что ему будет так отчаянно нужна Эванджелина? Что она будет нужна ему так, как никто никогда в жизни не был нужен? О Боже! Может, он действительно любит ее? Все эти люди стали значить для него больше, чем можно выразить словами. Они стали сутью жизни Эллиота в его новом обличье — человека, которым он хотел быть, — Эллиота Робертса. И этот человек не имел никакого отношения к вероломному маркизу Рэнноку, которому ни до кого и ни до чего не было дела. Эллиот понял, что, будь у него выбор, он отказался бы от своего имени, власти, владений, богатства, чтобы стать Эллиотом Робертсом и навсегда забыть о маркизе Рэнноке. Однако судьба и его собственное мерзкое поведение отвели ему роль стороннего наблюдателя, который может лишь издали любоваться тем, что чисто и красиво.

Эванджелина все еще смотрела на него так, словно он был воплощением зла на земле.

— Боже мой, Эллиот, — хрипло прошептала она, — ты был любовником моей тетушки! И что еще хуже, это известно каждому.

— Это была еще одна из многочисленных моих ошибок, но если ты дашь мне возможность…

— Я не дам вам ничего, сэр! Здесь вы совершили свою последнюю ошибку, — уверенным тоном произнесла Эванджелина. Она была прекрасна в гневе и опасна. Глаза ее горели, а пальцы дрожали от едва сдерживаемой ярости. Казалось, в своем воображении она размахивала кнутом, наказывая Эллиота за все, что он с ней сделал, и, по ее мнению, он заслужил каждый жестокий удар. В присутствии взбешенных женщин в прошлом он обычно испытывал неудобство, а маркиз Рэннок быстро отделывался от всего, что причиняло ему неудобства. Однако с этой женщиной он не мог так просто расстаться.

— Эванджелина, дорогая, если бы ты позволила мне объяснить…

— Объяснить? — взвизгнула Эванджелина, всплеснув руками. — Объяснить? Выслушать еще раз вашу грязную ложь? Нет, милорд, избавьте. Убирайтесь из моего дома! И чем скорее, тем лучше.

Эллиот понял, что она не имеет намерения выслушивать его объяснения. Ее гнев был заразителен. Он поджег его, словно искра, вылетевшая из костра.

— Эви, послушай… Я никогда не говорил…

— Нет, это вы послушайте, Эллиот Армстронг… лорд Рэннок… или как вас там зовут…

— Просто Эллиот, черт возьми! — сердито процедил он сквозь зубы.

— Не имеет значения, — презрительно произнесла она, — вы заставили нас поверить… вы заставили нас принять вас как почетного гостя, как друга, как…

Эллиот холодно усмехнулся:

— Ну же, Эви, скажи, не стесняйся. Как твоего любовника.

Несмотря на печальный опыт общения с разъяренными женщинами, Эллиот не был готов к весьма увесистой пощечине. Да, это был не просто манерный жест оскорбленной женщины. Удар был полновесным и выражал настоящую, неподдельную ярость, такую жгучую, что на мгновение он онемел.

Эллиот прикоснулся пальцами к распухшей щеке.

— Наверное, я этого заслуживаю.

— Лживый мерзавец! Ты заслуживаешь, чтобы тебя повесили!

Это было уже слишком даже для Эллиота Робертса.