Евгения Марлитт - Совиный дом

— Но кто сказал тебе, что мы будем выдерживать? Мы сегодня же вечером едем скорым поездом в Берлин. Идем!

— Нет, я не могу, — проговорили бледные губы Елены. — Не принуждай меня, мама, я убегу с дороги, я не могу уехать отсюда.

Старуха ужасно рассердилась; она схватила руку дочери своими костлявыми пальцами.

— Поедешь! Нам нечего делать здесь, — прошипела она.

Но принцесса Елена вырвалась.

— Я исполню свой долг! — воскликнула она и выбежала из комнаты. Мать поспешила за ней, но коридор был уже тих и пустынен, как будто белая фигура растаяла в воздухе…

Принцесса Текла уехала в Нейгауз одна с графиней Морслебен.

Впереди ехал экипаж с Беатой и детьми. Лепетание маленькой внучки доносилось до принцессы. В Нейгаузе необычно бледная графиня Морслебен остановилась перед поспешно прибежавшей фрау фон Берг. Молодая графиня была вне себя от того, как с ней обращалась во время пути принцесса.

— Я охотно сейчас уеду к маме, — воскликнула она. — Чем я виновата, что у ее высочества пошла горлом кровь?

Фрау Берг еще продолжала улыбаться, но побледнела при этих словах.

— Кровь горлом? — тихо спросила она.

— Да, ей очень плохо. Телеграфировали в Г.

— А принцесса Елена?

— Она не пожелала ехать с нами, кажется, ей хотелось бы лежать на пороге больной…

— А где барон?

— У ее высочества герцогини матери; по крайней мере был там, когда мы уезжали. Болен сказала, что он просил аудиенции у ее высочества.

— Ну, а фрейлейн фон Герольд?

Хорошенькая графиня пожала плечами.

— Все говорят о ней, — сказала она. — Мне жаль ее. Говорят, что герцогиня узнала о неверности своего супруга; его высочество готов, кажется, сжечь весь мир…

— Господи, ведь скандал должен был, наконец, обнаружиться? — сказала Берг, пожав плечами. — Но где же находится гордая Клодина? Сидит в Совином доме и с нетерпеливой надеждой глядит на Альтенштейн или кинулась в пруд около замка?..

Графиня Морслебен взглянула в ее лицо, и не пытавшееся скрыть удовольствие, — дикая радость блестела в черных глазах. Она радовалась не изобличению преступницы, ведь она имела так мало права причислять себя к праведным.

— Милостивая государыня, — дерзко сказала хорошенькая графиня, — я все утро думала: кто это сказал, что, сидя под стеклом, нельзя бросать камни?

— Я спрашиваю: куда делась фрейлейн фон Герольд после блестящего проявления немилости? — повторила фрау фон Берг, покраснев от злости.

— Я не понимаю вас, Берг, — отвечала графиня, вкрадчиво, как только могла, — вы знаете больше меня?.. Немилость? Фрейлейн фон Герольд сидит у постели герцогини!

Фрау фон Берг, задохнувшись от злости, отправилась в комнату ее светлости принцессы Теклы, откуда давно раздавался оглушительный трезвон.

24

Герцогиня спала, во всем доме царила тишина, мертвая тишина.

В комнате ротмистра Риклебена сидел барон Герольд — он попросил у офицера разрешения остаться у него, пока не будет известия о состоянии ее высочества.

Он взял предложенную сигару, но она постоянно гасла; открыл книгу, но не мог от волнения читать. Мрачная забота лежала на лице барона, и мучительное беспокойство заставляло его беспрестанно ходить по комнате взад и вперед…

Фон Пальмер заперся в своей комнате и был в самом скверном настроении. Хорошенький денек выдался сегодня, право! Когда он утром вошел в кабинет с докладом о необходимых переделках дворца в резиденции, герцог встретил его с удивленным лицом, держа в руках распечатанное письмо от своего кузена, принца Леопольда, в котором тот спрашивал, почему гофмаршальство уже три года не платит фирме «Шмит и Ко»? Глава фирмы обратился к посредничеству принца, потому что на прямые запросы относительно уплаты приходили только новые заказы и уклончивые ответы. А в последний раз был ответ, что если будут надоедать, то и вовсе перестанут делать заказы.

Пальмер улыбнулся и сказал, что это просто недоразумение, но его высочество энергично выразил желание, чтобы оно как можно скорее было урегулировано.

Это неприятно, очень неприятно! Как будто этот торговец не должен постоянно давать в кредит, по крайней мере до тех пор, пока он, господин фон Пальмер, сможет удалиться в тихий уголок!

Одно утешение — иметь вблизи фрау Берг. Как она блистательно приноровила развязку ко дню рождения принца! Старая герцогиня-мать оттолкнула Клодину — это было неоценимо! Перед матерью даже и его высочество не решится продолжать комедию. Чудесно! Великолепно!

Последние лучи вечернего солнца падали сквозь большое окно в комнату герцогини.

— Клодина! — прошептал слабый голос.

Девушка, погруженная в невеселые думы, встала и опустилась на колени у постели больной.

— Как ты себя чувствуешь?

— О, мне лучше, лучше; я чувствую, что наступает конец.

— Не говори так, Элиза!

— Есть тут кто-нибудь, кто бы мог нас услышать? — спросила герцогиня.

— Нет, герцог пошел к принцам, горничная в соседней комнате, Катценштейн у герцогини-матери, а сестра милосердия спит над своим молитвенником.

Больная лежала тихо и следила за скользящим золотым зайчиком, который постепенно поднимался по изображению мадонны…

— Почему ты не доверяла мне? — спросила она грустным тоном. — Почему не сказала откровенно все все?

— Дорогая, мне нечего было скрывать от тебя!

— Клодина, не лги! — торжественно сказала герцогиня. — Нельзя лгать перед умирающей.

Клодина гордо подняла голову.

— Я никогда не лгала тебе, Элиза!

Горькая улыбка скользнула по бледному, истощенному лицу больной.

— Ты мне лгала каждым взглядом, — ужасно ясным и холодным голосом сказала она, — потому что ты любишь моего мужа…

Крик перебил ее — и голова Клодины тяжело упала на красное шелковое одеяло. То, чего она боялась, было высказано женщиной, которую она так глубоко и преданно любила.

— Я тебя не упрекаю, Клодина, я хочу только, чтобы ты обещала мне после моей смерти…

— Милосердный Боже! — воскликнула девушка, вскакивая. — Кто пробудил в тебе это ужасное подозрение?

— Подозрение? Ты бы лучше спросила меня: кто открыл мне глаза на ужасную действительность? И он… он любит тебя, любит! — шептала дальше герцогиня. — Боже, это так естественно!

— Нет, нет! — вне себя воскликнула Клодина, ломая руки.

— Ах, замолчи, — попросила усталым голосом герцогиня, — продолжим наш разговор: я должна сказать еще многое.

У Клодины кружилась голова. Что она могла сделать, чтобы доказать свою невиновность?