Елизавета Дворецкая - Перст судьбы

— Для тебя уже есть дело! — сказала ему в одной из кюлей хозяйка, Касте-эмаг. — Мы слышали от ловцов, что людей из Юрканне больше нет в живых, да и самой Юрканне тоже нет. Внуки Туори из Ротко сожгли ее и перебили всех. Мало им было того, что прошлой зимой Тарвитта сын Йолли убил старого Кульво, будто тот был равным ему противником! От них никого не осталось, и люди говорят, будто Сарве сын Йолли пообещал сделать то же с любым, кто посмеет им противиться или поднимет руку на кого-то из них. Юрканне уже не заплатит тебе дань, но ты должен разобраться в этом деле. Родичи старой Суксу-эмаг наверняка спросят тебя об этом.

— Я непременно разберусь! — заверил Деленя. Хрёрек подмигнул ему: я ведь предупреждал, что слухи пойдут и люди будут ждать от тебя каких-то действий! — Но вы напрасно думаете, что от людей из Юрканне никто не уцелел. Пето сын Кульво остался в живых, и он сейчас со мной.

Продвигались довольно медленно — за короткий зимний день удавалось одолеть не больше половины обычного дневного перехода, а порой — гораздо меньше. Много времени отнимали остановки и разговоры. Деленя сказал, что, пожалуй, ему следовало созвать всех старейшин в Вал-город и объясниться с ними разом, но Хрёрек покачал головой:

— Если дать им собраться вместе, они гораздо неохотнее признают твою власть, а если признают, то с головы до ног опутают тебя разными обременительными условиями. Все вместе они будут ощущать свою силу, а то еще и договорятся, как им действовать, чтобы не дать усилиться тебе. А поодиночке они перед нами беспомощны: ведь каждый может располагать только своими родичами, не знает, какое решение примут остальные, и не хочет оказаться крайним. Так наше дело идет медленнее, зато вернее.

— Но они могут еще раз собраться весной и все-таки прийти в Валаборг, — заметил Вестмар. — И потребовать пересмотра условий.

— Да, но тогда у них за спиной будут висеть уже данные нам обеты, и они будут чувствовать себя нарушителями слова. Это ослабит их еще до разговора. А если они и правда соберутся, то у нас есть в запасе неплохой способ.

— Это какой же?

— Самое простое — собрать всех вместе, напоить пивом, а потом поджечь дом! — вмешался Гуннульв. — После этого уже некому будет возмущаться!

— Не обязательно сразу прибегать к таким суровым мерам! — слегка поморщившись, сказал Хрёрек онемевшим ладожанам. — Мы просто заставим их обратить свой пыл и свое оружие на другого врага! Причем более сильного. Самых смелых убьют, а самые умные предпочтут примкнуть к тебе, Деллинг, чтобы не быть перебитыми по одиночке.

— Но где я возьму такого врага? — изумился Деленя.

Хрёрек усмехнулся, и на его лице ясно читалось: какое же ты еще дитя, хёвдинг Валаборга!

— Да разве мало на свете морских конунгов! — воскликнул Хакон. Будучи моложе Делени, он, однако, с ранней юности ходил с отцом в походы и хорошо понимал эти дела. — И разве трудно завлечь одного из них сюда? Я хоть сейчас парочку назову, что только и ждет намека, где кого пограбить можно.

— Да и не нужно хлопотать, — заверил Велем. — Они еще помнят Игволода, который Вал-город разорил. У них у многих там родня была, и, как полон продавать булгарам везли, они видели.

Разговор происходил в одной из чудских изб-пертей, возле очага в яме посреди земляного пола. Под крышей устраивались только вожди: Хрёрек с Хаконом, Вестмар со Стейном, Велем с Доброней, Деленя и Миронег, старший сын Творинега, которого тот послал со своей дружиной. Спали в основном на полу, но зимой само наличие стен и крыши, а также дымящего очага было благом. Остальные ночевали прямо на снегу, на пышных подстилках из еловых ветвей, возле костров, которые разводили во множестве и поддерживали всю ночь. Каждый день небольшой отряд посылался на охоту, чтобы обеспечить дружину мясом. В день одолевали до трети обычного перехода, поэтому ловцы с добычей к вечеру успевали догнать основные силы. У чуди, выказавшей покорность, не брали ничего, кроме оговоренной дани. Но и Домагость оказался прав: в нескольких кюлях, где ловцам не везло с добычей, им вместо шкурок отдавали лишних людей. Как правило, это были овдовевшие бездетные невестки, но иногда и подростки-сироты, и тогда стоимость раба засчитывалась за дань со всего поселка, смотря по его размеру, иной раз и за несколько лет вперед. Полученных невольников пристраивали к походному хозяйству: рубить дрова, поддерживать огонь, разделывать добычу, тянуть волокуши, ловить рыбу по ночам.

Селянина «стая», как и положено молодым «волкам», двигалась впереди основной дружины. Не обремененные лишним грузом, они шли на лыжах по верхнему гребню высокого берега. Почуяв впереди дым и завидев жилье, они обходили поселок по широкой дуге со стороны леса, отрезая его от реки, и рассыпались, таясь за деревьями. Иной раз они натыкались на свежий след от полозьев или лыж, уводящий от жилья в чащу: многие пытались спрятать половину домочадцев, увезти запасы мехов или что-то из наиболее ценной домашней утвари, укрыть скот. Чудины при посредничестве варягов торговали мехами уже не первое поколение, и в некоторых больших родах завелись даже серебряные чаши и сердоликовые бусы. Наткнувшись на такой след, «волки» шли по нему и отыскивали, как правило, маленькую охотничью заимку, где и сидели беглецы. Несколько раз их, не зная, сколько людей идет позади, встречали стрелами и топорами. «Стая» понесла потери: три человека было убито, в том числе бедняга Будец, не вовремя высунувший любопытный нос из-за щита и получивший стрелу в глаз. Зато у тех, кто пытался оказывать сопротивление, забирали, кроме всех имеющихся мехов, по одному человеку в рабство и по одному — в залог.

Давно позади осталась Юрканне, уже совсем не заметная под нападавшим снегом. Если не знать, что здесь была кюля, то и не догадаешься. Только весной, когда снег растает, обгорелые остатки пертей снова покажутся на берегу.

— Что ты думаешь делать потом? — как-то спросил Селяня у Пето, когда они вечером сидели у костра. — Ты ведь остался один в своем роду. Ты не вернешься… туда? — Он неопределенно мотнул головой назад, понимая, что в Юрканне возвращаться особого смысла нет.

— Я возьму с братьев Тарвитты выкуп за всех погибших и заведу свое хозяйство. — Пето уже все продумал. — И женюсь. Но не сейчас. Через несколько лет. А пока буду в дружине. Но если все-таки кто-то остался… — Он не разрешал себе особо надеяться. — Тогда, конечно, мы найдем новое место и будем жить, как прежде. Я возьму сестрам в мужья «домашних зятьев»,[37] чтобы нам не пришлось разлучаться, и наш род скоро снова станет сильным.

— Хорошо, если они согласятся, — хмыкнул Селяня. Он сам не пошел бы в «домашние зятья» к Пето, как бы сильно ему ни нравилась Ильве. — Ведь их род может оказаться слишком высок для этого.