Анн Голон - Анжелика. Мученик Нотр-Дама

Ознакомительный фрагмент

После некоторого колебания она еще тише добавила:

— Вашего мужа обвиняют в колдовстве.

Чтобы не огорчать герцогиню, принимающую в ней такое искреннее участие, Анжелика воздержалась от признания, что это ей уже известно.

— Это само по себе не так страшно, — продолжала мадемуазель де Монпансье, — все можно было бы уладить, если бы ваш муж предстал в качестве обвиняемого перед церковным судом, как того требует предъявленное ему обвинение. Не скрою, церковники порой раздражают меня и кажутся чрезмерно властолюбивыми, однако нельзя отказать им в том, что в вопросах правосудия они держатся достойно и разумно. Но серьезные опасения вызывает то обстоятельство, что, вопреки характеру обвинения, имеющего прямое отношение к церкви, дело вашего мужа передано в светский суд. И тут я не строю иллюзий. Если начнется слушание, в чем я не уверена, все будет зависеть только от состава суда.

— Ваше Высочество, вы хотите сказать, что на светском суде судьи пойдут на такой риск и проявят пристрастность?

— Смотря кого назначат.

— И кто их назначает?

— Король.

Взглянув на перепуганное лицо молодой женщины, герцогиня приподнялась и, погладив по плечу собеседницу, принялась ее успокаивать. Все будет хорошо, она уверена. Нужно только разобраться… Нельзя без веских оснований бросить в одиночную камеру столь знатного дворянина, каким является граф де Пейрак. Она обстоятельно расспросила архиепископа Парижского, кардинала де Гонди[3], бывшего участника Фронды, не слишком расположенного к его преосвященству архиепископу Тулузскому, де Фонтенаку.

От этого кардинала, которого никак нельзя заподозрить в снисходительности к своему влиятельному сопернику из Лангедока, герцогиня выяснила, что, по всей видимости, архиепископ Тулузский первым предъявил графу обвинение в колдовстве, но позже под действием каких-то неведомых сил отказался от своего иска в пользу королевского суда.

— Тулузский архиепископ на самом деле не хотел заходить так далеко, он лично не верит в колдовство, во всяком случае, в отношении вашего мужа, и удовлетворился бы тем, чтобы церковный суд или парламент Тулузы вынесли графу порицание. Но у него «отняли» обвиняемого, прислав заранее заготовленный королевский указ об аресте.

Затем Мадемуазель рассказала, что благодаря своим связям она окончательно убедилась в том, что передаче дела Жоффрея де Пейрака в тулузский парламент воспрепятствовал некий могущественный вельможа.

— Я услышала это из уст самого мессира де Массно, почтенного члена лангедокского парламента, которого только что по какому-то странному поводу вызвали в Париж, и он спрашивает себя, не связано ли это с делом вашего мужа.

— Массно? — в задумчивости переспросила Анжелика.

В ее памяти молнией вспыхнула картина: краснолицый господин в бантах на пыльной дороге в Сальсинь, размахивающий тростью и выкрикивающий угрозы дерзкому графу де Пейраку: «Я поставлю в известность монсеньора герцога Орлеанского, наместника Лангедока… и Королевский совет!»

— О Господи! — прошептала она. — Это же враг моего мужа…

— Я лично беседовала с этим магистратом, — сказала герцогиня де Монпансье. — Хотя по происхождению он не дворянин, мне он показался откровенным и достойным человеком. Он опасается, что его назначат судьей на процессе графа де Пейрака как раз из-за ссоры, о которой всем известно. Он говорит, что взаимные оскорбления, которые могут вырваться на знойной дороге, не имеют отношения к делам правосудия и ему будет крайне неприятно, если его вынудят участвовать в заказном процессе.

Из всего сказанного Анжелика извлекла только одно слово: «процесс». Мадемуазель де Монпансье скорчила гримасу, отнюдь не украсившую ее.

— Значит, все-таки возможность проведения процесса рассматривается? Адвокат, к которому я обращалась, считает, что начать процесс было бы уже достижением, особенно если дело будет передано на рассмотрение парижского парламента. Об этом свидетельствует и присутствие Массно, он ведь тоже член парламента.

— Видите ли, девочка моя, я и сама искушена в крючкотворстве законников и тоже хорошо знаю, что из себя представляют судейские. Можете поверить мне на слово, суд ничем не поможет вашему мужу, потому что все эти парламентарии чем-то обязаны Фуке, нынешнему суперинтенданту финансов, и подчинятся его приказам, тем более что он — бывший председатель парижского парламента.

Анжелика вздрогнула. Фуке! Несмотря на ореол таинственности, все-таки промелькнула белка, украшающая герб автора этой интриги.

— Почему вы заговорили о Фуке? — неуверенно спросила она. — Клянусь, мой муж не сделал ничего, что могло бы вызвать такую ненависть с его стороны. Он даже никогда его не видел!

Мадемуазель вновь покачала головой и продолжила:

— Лично у меня нет шпионов, которые следили бы за Фуке. Впрочем, слежка не в моих правилах, зато он этим известен. Еще мой покойный отец уверял, что в этом королевстве нельзя чувствовать себя в безопасности, не имея шпионов, которые повсюду роятся, как мухи, — заметила Мадемуазель, довольная этим сравнением. — Иначе ничего не добиться. Очень досадно с точки зрения интересов дела вашего мужа, но в окружении суперинтенданта у меня нет доверенных людей — ни мужчин, ни женщин. Но, насколько я поняла со слов Месье, которого, как видно, тоже содержит суперинтендант, ваш муж и вы знаете какую-то тайну, связанную с Фуке.

У Анжелики замерло сердце. Быть может, стоит во всем открыться высокой покровительнице? Искушение было велико, но она вовремя вспомнила, что герцогиня не отличается ни деликатностью, ни умением хранить секреты. Лучше подождать и посоветоваться с Дегре.

Молодая женщина вздохнула и, не глядя в глаза своей собеседнице, проговорила:

— Что я могу знать об этом могущественном вельможе, я даже никогда не была ему представлена. Припоминаю, что, когда я была ребенком, ходили в Пуату слухи о каком-то заговоре знатных особ, в котором были замешаны месье Фуке, принц Конде и другие высокопоставленные лица. А вскоре после этого началась Фронда.

Даже эти слова было рискованно говорить Великой Мадемуазель. Но та не заметила недомолвки и рассказала, что ее отец тоже всю жизнь участвовал в заговорах.

— В этом заключался его самый главный порок. Кроме того, он был слишком добрым и мягким человеком, чтобы взять в свои руки бразды правления королевством. Зато он был непревзойденным мастером плести интриги. Он тоже мог оказаться в лагере Фуке, в тот момент почти никому не известной личности. Но отец был богат, а Фуке еще только начинал свое восхождение по карьерной лестнице. Никто не может сказать, будто мой отец участвовал в заговорах из корыстных побуждений.