Жанна Бурен - Май любви

Все лето обе женщины успешно избегали друг друга и сейчас встретились впервые после июньского столкновения. Они сдержанно приветствовали друг друга. Матильда секунду поколебалась, готовая остановиться, но замкнутое лицо родственницы заставило ее отказаться от этой мысли.

— Если бы мы были подлинными христианами, — сказала она печально, пройдя немного дальше, — нам следовало бы давно простить Гертруде ее предательство, и мы помолились бы за спасение ее души. Вот одно из доказательств того, как мало мы на деле помним наставления Господа! Вера требует всяческого героизма, сынок, но и самый малый геройский поступок не служит прощению обид, в особенности когда они такие жгучие!

— Что вы хотите, мама, мы не святые, да и она сыграла с нами слишком злодейскую шутку!

Беседуя так между собой, они обменивались поклонами со своими клиентами, такими же, как они, мастерами, с дальними родственниками и знакомыми, но не останавливались для разговора.

— Арно, Филипп и я, не говоря уже об отце, удар для которого оказался самым тяжелым, решили разыскать Артюса во что бы то ни стало. Со дня на день мы его обнаружим. А потом посмотрим, как вести себя по отношению к его сообщнице.

— Сомневаюсь в этом, но понимаю вас. Когда я думаю о нашей бедной Кларанс, меня порой охватывает дикая ярость против ее палачей, готовность их убить! Не забывайте, сын мой, в пылу мести, что наиболее достойна похвалы всегда позиция великодушия.

— Состояние сестры вовсе не располагает к этому!

— А если, однако, Кларанс в конце концов поправится?

— Разве на это еще есть надежда?

Они подошли к подъезду своего дома.

— Я хочу тебе кое-что сказать, сынок, — проговорила Матильда, прежде чем Бертран взялся за кованый молоток, чтобы постучать в дверь. — Я только что решила отправиться в паломничество к могиле святого Мартина Турского. Я буду там в день праздника этого великого святого, в ноябре, чтобы молить его об излечении, на которое все мы так надеемся.

Бертран наклонился к матери и улыбнулся ей с доверчивостью ребенка, которым он был еще совсем недавно.

— Если вы отправитесь туда и будете молиться так истово, как вы умеете это делать, бьюсь об заклад, что вам удастся заставить этого великого святого услышать вашу молитву!

— Это не так просто, сын мой, — пробормотала Матильда, уходя в себя.

Осень позолотила сад Брюнелей. Сухие листья, опавшие под дождем, желтым ковром покрывали лужайки. Еще цвели розы, но выглядели они очень хрупкими, словно чувствовали угрозу увядания. Рядом с ними еще в полную силу пылал шалфей. Жанна и Мари, игравшие во дворе со своими собаками, подбежали и бросились в объятия матери, перебивая друг друга, смеясь и ссорясь. От разгоревшихся щек девочек исходил детский запах, отдававший молоком. Она расспросила их, что они делали весь день, об их играх, затем оставила их и направилась на кухню, где готовили ужин.

Когда она отворила дверь в большую комнату с плиточным полом, где хлопотали служанки и повара, ее обдало запахами специй, жаркого, доходившего в духовке пирога. Здесь было жарко, в воздухе стояло слабое марево чада. Посреди противоположной от нее стены в огромном очаге с глубоким, как пещера, колпаком пылали крупные поленья, и пламя лизало бока нескольких чайников и котлов. Самый большой из них был подвешен на почерневшем от огня железном крюке. Три каплуна, нанизанные на вертел, медленно поворачивались под наблюдением поваренка, чуткими пальцами вращавшего этот инструмент, под рукой у которого были лопатка, щипцы и кочерга. Вокруг котлов на треножниках, под которыми сияли уголья, что-то потихоньку тушилось в глиняных горшках. Подготовленные для ужина плоские тарелки нагревались до нужной температуры в железных корзинах, нависавших над таганами. Высоко над очагом сушились и коптились части говяжьей туши, окорока, куски рыбного филе. По обе стороны очага, также под защитным колпаком, стояли две скамейки для поваров и служанок, которые были не прочь в зимние дни погреться у огня.

У той же стены стоял стол, на котором кондитер раскатывал тесто для торта. Над столом в строгом порядке, свидетельствовавшем о достоинствах слуг, были развешаны доски для рубки мяса, терки, решетки для жаренья, шумовки, сковороды, разливательные ложки, гофрированные формы, двухрожковые вилки, сита и дуршлаги. Поблизости на этажерке стояла коробка со специями, бочонок с солью, ступки разных размеров, бутыль с уксусом, кувшин с маслом.

В углу было место для мытья посуды, где ожидали своей очереди кувшины, миски, кружки и кувшинчики.

Между квашней и ларем для хлеба наблюдала за всем происходившим Тиберж, от бдительных глаз которой ничто не ускользало. В ее руках был нож с длинным лезвием, которым она сама резала хлеб.

Матильда имела обыкновение время от времени заглядывать на кухню. Ей нравилось ее чуть влажное тепло, наполненный запахом воздух, движение людей в этой комнате, где она порой, когда бывало время, своими руками приготовляла какой-нибудь необычный десерт или какие-нибудь блюда, секрет которых она хранила ото всех.

— Я сегодня задержалась, Тиберж, было много дел в лавке на Большом мосту. У вас все готово?

— Вы можете приступить к ужину, когда пожелаете, мадам.

— Что у нас сегодня на первое?

— Кретоннэ со свиным салом, о котором мы условились утром.

— Хорошо ли протерто гороховое пюре, измельчены ломтики сала, имбирь и шафран, приправлены ли горячим молоком? — спросила Матильда, считавшая своим долгом показывать экономке, что она очень интересуется качеством приготовления пищи и, несмотря на свою занятость ювелирным искусством, не перестает заботиться о малейших мелочах, касающихся жизни в доме.

— Да, мадам, все сделано как следует, да еще и смазано свежим желтком.

— Превосходно. Мы отправляемся ужинать без промедления, Тиберж.

В камине большой залы также горели крупные поленья, и у огня уже грелся Этьен, когда вошла его жена. Сидя спиной к огню, сгорбив свое крупное тело, одетый в коричневый бархат, он читал пергамент, на котором пестрели ряды цифр. Матильда подошла поцеловать мужа, любящий, но тревожный взгляд которого обратился к ней с тем немым вопросом, который был ей хорошо знаком и всегда ее волновал. Она было хотела рассказать ему о своем предстоявшем паломничестве, но решила, что момент для этого не наступил, и отложила это признание на более позднее время.

Вошла в залу и Кларанс, под руку со своей кормилицей, прошлась по присутствовавшим и по окружавшим ее вещам взглядом ничего не выражавших глаз, позволила усадить себя на место и замерла в ожидании. К ней вернулся ее всегда озабоченный вид, спокойное выражение лица, несколько холодное, подчеркнутое слишком светлыми глазами, но не было и следа той загадочной сдержанности, раздражающей и одновременно привлекательной тайны, которой она таким странным образом когда-то дышало.