Сергей Минцлов - Гусарский монастырь

— И кой черт подтолкнул ко мне эту Леньку? — думал он, яростно потирая свою лысину. — Все это анафема бабушка виновата — развела вокруг себя всякую дрянь, а тут стреляйся из-за нее потом! И Маремьян хорош! Покажу я ему, ироду, вольную! Нет того, чтобы предупредить было, что на Леньке гусар повесился; плюнул бы я! Ему бы только вольную подай, а для барина хоть трава не расти!

Как ни пытался Степан Владимирович найти какой-нибудь выход, кругом была вода, по его выражению. На рассвете его осенило: он вспомнил, что по соседству, совсем рядом, живет Шемякин, которого он знал когда-то мальчиком. Были слухи, что Шемякин, несмотря на свою молодость, пользуется общим уважением и человек дельный.

Утопающий хватается за соломинку, и Пентауров решил съездить к нему и попросить его участия и помощи, чтоб как-нибудь уговорить гусар отказаться от их вызова.

В десять часов утра четверня Пентаурова уже въезжала в ворота шемякинской усадьбы, но там Степана Владимировича ожидало разочарование: Шемякин с женой не возвращались со вчерашнего дня и ночевали в Рыбном.

Рыбное было рядом, и через пять минут Степан Владимирович вылезал из коляски у балкона Степниной.

Все, кроме Лени, находившейся в комнате у Светицкого, сидели на другом балконе в саду, когда лакей доложил, что приехал господин Пентауров.

— Это еще зачем? Не нужно его, не нужно! — сердито произнесла Степнина. — Так и скажи, что не хотим его видеть! — Она повысила голос.

Шемякин знаком руки остановил собиравшегося уже бежать лакея.

— Бабушка, разрешите мне его принять? — сказал он таким тоном, что Аня с беспокойством взглянула на мужа.

— Что ты хочешь делать? Зачем? — в один голос спросили она и Степнина.

— Хочу поговорить с господином дворянином Пентауровым… Проси в кабинет! — обратился он к лакею и последовал за ним в зал.

— Не узнаете, конечно? Давно не видались с вами!… — приятно улыбаясь, начал Пентауров, увидав входящего Шемякина.

Тот притворил за собой дверь и не заметил рук, протянутых к нему Пентауровым.

Степан Владимирович несколько осекся.

Шемякин указал ему на кресло.

— Чем могу служить? — холодно спросил он, опускаясь напротив него на другое и вскинув ногу на ногу.

— Я к вам, в сущности, по делу… — начал Пентауров. — Вернее, с большой просьбой. Помогите мне, как дворянин дворянину.

Шемякин молча наклонил голову.

— Я в ужаснейшем положении. У меня скончался отец, а потом бабушка — я их так любил; затем этот пожар дома — прямо кошмар какой- то! Здоровье все это мне расстроило до невозможности! Я совсем болен! И тут вдруг вчера еще новое: ко мне ворвался гусарский офицер — некто Светицкий, стал кричать и требовать от меня какую-то девку — а я ее и не видал и не знаю…

— И не видели и не знали? — переспросил Шемякин, начиная слегка покачивать ногою.

— Разумеется: ее отпустил на волю еще мой покойный отец! Офицер в ответ на мои слова, что ее нет у меня, выхватил саблю, чуть не искрошил меня. Что же мне оставалось делать? Я выстрелил и ранил его, но ведь это он ворвался ко мне, он хотел убить меня, а не я! Я не виноват! И вчера же ко мне приезжали двое других офицеров и вызвали меня на дуэль с целым эскадроном. Да, позвольте, за что?! Почему? Я этого не понимаю. Но ведь я же не могу стреляться со всяким, кому это вздумается? Я человек государственный, у меня важные дела в Петербурге, там меня ждут, и вдруг я тут…

— Что же вам от меня угодно? — проронил Шемякин.

— Вашей помощи, дорогой мой. И я вам, может быть, пригожусь когда-либо! Урезоньте их, уговорите!… Избавьте меня от этой нелепой дуэли!

— И вы даете честное, дворянское слово, что Леониды Николаевны красть не приказывали, нигде у себя ее не держали и никогда ей гнусностей не предлагали?

Слова Шемякина звучали раздельно и металлически.

— Честное слово!

Пентауров даже перекрестился.

— Извольте, помогу! И даже больше-с… Можете сегодня же безбоязненно уезжать в Петербург. Никто вас больше не обеспокоит!

— Да ну? — воскликнул обрадованный Пентауров.

Шемякин встал.

— Прошу посидеть минуту! — сказал он и вышел за дверь.

Степан Владимирович шлепнул себя по ляжкам и даже подскочил от нахлынувшего восторга. Потом поднялся с кресла, заложил руки за спину и, улыбаясь, принялся прохаживаться по кабинету.

«А ведь действительно дельный парень! — думал он про Шемякина. — Как он только все это устроит?»

Дверь отворилась, и показались пятеро дюжих конюхов; один нес здоровенный пук розог.

Шемякин вошел последним и затворил за собой дверь.

— Раздеть его! — приказал он конюхам.

Пентауров посерел, выпучил глаза и попятился.

— Что вы? Что такое? — пробормотал он, охваченный ужасом.

— Живо! — Шемякин слегка возвысил голос.

Конюхи в один миг скрутили кусавшегося и дравшегося Степана Владимировича, сдернули с него щегольские светлые панталоны и разложили на ковре из медвежьей шкуры.

— Пороть! — коротко сказал Шемякин.

Свистнули розги. Пентауров неистово завизжал и забился, но здоровенные детины держали его за руки и ноги. Розги свистели и клали рубец за рубцом на белое тело «государственного» человека.

В дверь кабинета раздался сильный стук.

— Саша, что тут происходит? Пустите?! — послышались из-за двери взволнованные женские голоса.

Шемякин приоткрыл дверь.

— Здесь вам не место… Ступайте! — железным, не допускающим возражений голосом сказал он и опять захлопнул и запер дверь.

— Больнее! Крепче пороть! — послышался еще раз его голос.

Конюхи усердствовали вовсю. Через несколько минут крики и свист розог в кабинете стихли.

Дверь распахнулась, и показался мертвенно-бледный Пентауров в измятом и изорванном платье. Не то плач, не то какие-то слова невнятно рокотали в его горле.

— Можете ехать в Питер: теперь с вами драться никто не станет! — напутствовал его Шемякин.

Помутившиеся, блуждающие глаза Пентаурова вдруг наткнулись на кучку перепуганных женщин, сбившихся в конце коридора. Среди них была… Леня.

Пентауров заморгал, словно прогоняя что-то почудившееся, потом, косясь на нее, как пугливая лошадь на куст, прошмыгнул мимо и исчез в зале.

— Сашка, ты с ума сошел?! — закричала, обретя дар слова, Аня.

— Нет, как будто ничего, здоров!… — ответил Шемякин, трогая себя за лоб и принимая свой обычный вид и тон; только почерневшие глаза его еще не успели отойти и стать обычными серыми.

— Ты его выпорол? Дворянина? — только шепотом и смогла выговорить Степнина.

— Бабушка, не мог я же ему отказать: он сам просил об этом!

— Вздор несешь!

— Ей-богу, бабушка, правда! Просил устроить так, чтобы никто драться с ним не стал! Я и устроил. Разве нехорошо?