Пейдж Брэнтли - Пробуждение сердца

– Откуда ты знаешь? Ты же не видел других девушек, какие есть на свете.

На что он неизменно отвечал:

– Мне и не нужно их видеть, потому что у меня есть ты.

Хью казалось, что он любил Санчу с того самого момента, когда впервые увидел ее. И теперь, дойдя в обладании ею до сокровеннейших глубин, он по-новому наслаждался нежными объятиями и поцелуями. Он любил зарываться лицом в ее волосы, прикасаться к ним губами, покрывать поцелуями ее шею и затылок, шепча откровенные, иногда смешные слова. Пока Санча, ослабев от смеха, вновь не отдавалась ему.

Однажды душной ночью, когда они никак не могли уснуть, Хью заговорил о своем детстве, о том, как жил с дедом-лесником, который знал лес и чувствовал себя в нем так же привольно, как дикие звери.

– А когда ты стал оруженосцем? – спросила Санча.

– Меня учили верить в Бога и в то, что Он воплотился в человеке, а еще тому, как убивать людей. – Он перевернулся на спину и смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки. – Если вдуматься, это так странно, потому что воспитывали нас священники. Дисциплина была суровая. Я все прекрасно помню. Мне еще не исполнилось и девяти, когда меня отправили в крепость Невиллов. Нас было пятеро, таких парнишек, – вспоминал он с улыбкой. – Все сыновья местных дворян, наподобие меня. Много ночей я провел, стоя на коленях в часовне и молясь о спасении души. Священники учили нас латыни: читать и писать, а еще счету. Если мы сбивались с пути истинного, нас секли розгами.

– Правда? И часто тебя наказывали?

– Довольно часто.

– За что? За какие прегрешения?

– За то, что я предпочитал родной язык. – Рассказывая, Хью машинально накручивал на палец прядь ее густых волос. – Может, будь я прилежней в стихосложении, меня бы наказывали реже. – Он лукаво подмигнул ей и добавил: – Надо было мне усердней заниматься латинской грамматикой.

Санча засмеялась и уверила его, что епископ, прочтя письмо, непременно сочтет его знатоком латинского. И, конечно, это будет целиком ее заслуга. Они принялись спорить, потом некоторое время лежали молча.

– Почему ты никогда не говоришь о своей матери? – спросила минуту спустя Санча.

– Она умерла.

– У нее были еще дети?

– Нет, она умерла очень молодой. Я даже лица ее не помню.

– А дедушка?

– Тоже умер.

– Брат Малком рассказывал тебе, как застал меня на кладбище, где я разглядывала могилы?

– Нет, он мне ничего не сказал. Моей родни там нет.

– Да, он мне говорил.

– Что он рассказывал тебе еще?

– Очень мало. Он беспокоился, что я увижу кости римских легионеров и разволнуюсь. Он сказал только, что ничего не знает о твоих родственниках. Где они похоронены?

– В лесу, возле дедовой сторожки, – ответил Хью и удрученно добавил: – Мне следовало бы съездить туда, поклониться их могилам.

– Можно, я поеду с тобой?

Хью взглянул на нее и улыбнулся. В сумраке спальни ее черные глаза казались бездонными.

– Конечно, я буду очень рад.

Всю следующую неделю Хью пропадал в принадлежавшей ему деревне. Начатое там строительство подходило к концу, в том числе крытые прилавки на рыночной площади. Каждый день он, Мартин и Румолд возвращались только под вечер, всегда в хорошем настроении и слегка навеселе.

Теплым ветреным утром Хью отправился навестить сторожку деда. Санча ехала рядом с ним, любуясь природой: густыми кронами деревьев, ослепительно синим небом, лугами, сплошь покрытыми голубыми цветами.

Солнце было уже высоко, когда Хью остановил коня в роще древних дубов. Забыв обо всем, он долго смотрел вокруг.

– В эту рощу я бегал ребенком. Деревья, может быть, стали выше, но в остальном почти ничего не изменилось. – Он послал коня вперед и подъехал к могучему дубу.

Санча дернула поводья и последовала за ним.

– Вот это мое дерево, – сказал Хью. Он спешился, бросил поводья и провел рукой по морщинистой коре гиганта, ища крест, который когда-то вырезал. Наконец он нашел его.

Санча слезла с лошади, чтобы взглянуть на отметину. Потом спросила:

– А домик твоего дедушки близко отсюда?

– Совсем рядом, на вершине того холма.

Они сели на лошадей, выехали из рощи и стали подниматься по заросшему кустарником склону. За прошедшие годы на вершине холма поднялся молодой лес. Густые заросли заглушили тропу, и им пришлось искать объезд. Наконец, завидя впереди что-то, напоминавшее хижину, Хью и Санча слезли с лошадей, привязали их к кусту и дальше пошли пешком.

От скромной хижины мало что осталось: кучка камней да гниющих бревен. Сквозь переплетения веток и хмеля виднелись пласты почернелой и покрытой мхом соломы с давно обвалившейся крыши. Протаптывая тропинку в густой траве, Хью провел Санчу туда, где когда-то была единственная большая комната. Солнце не проникало в эту часть развалин, и здесь было прохладно и сыро, как в погребе.

Санча нашла пустое птичье гнездо в ветвях, сумевших проникнуть в развалины, и испуганно вздрогнула, когда под гнилой балкой шмыгнула землеройка.

В одном углу, на земляном, заросшем мхом полу, громоздилась куча камней, обозначая место, где когда-то был очаг. Тут валялись ржавая кухонная утварь и горшок, наполовину заполненный землей, где уже пустил корни папоротник.

Хью не смог найти могил матери и деда, которые не были ничем отмечены. Они с Санчей долго и безуспешно искали среди повилики, высокой травы и бурелома могильные холмики – время сровняло их с землей. Наконец, оставив надежду найти хотя бы следы могил, они прочитали молитву над руинами и медленно отправились назад той же дорогой, какой приехали.

Ночью Санча проснулась и лежала, прислушиваясь к глубокому, спокойному дыханию мужа. Она думала об опустевшей и развалившейся хижине, о маленьком мальчике, оставшемся без матери, и вспоминала слова колыбельной, которой ее когда-то научила няня. Она смотрела на освещенное серебристым лунным светом, льющимся из окна, лицо спящего мужа и видела в нем того мальчика с пепельными в призрачном свете волосами, мечтая, что в один прекрасный день родит ему сына, похожего на него.

Вновь зарядили проливные дожди. Низкое небо было сплошь затянуто тяжелыми тучами. В один из таких ненастных дней в Эвистоунское аббатство прибыли паломники. К заезжим торговцам здесь привыкли, но паломники появлялись редко. По словам брата Малкома, эти были первыми чуть не за год.

Паломников было четверо: двое юношей, которых богатые хозяева послали за себя совершить паломничество к святым местам, и двое пожилых мужчин. В прошлом они были солдатами, совершили много грехов за свою жизнь и теперь хотели замолить их, прежде чем предстанут перед вечным судией.