Мэдлин Хантер - Строптивая герцогиня

— Рассказывай, пока будешь раздеваться.

— После моего рассказа, возможно, ты вообще не захочешь, чтобы я осталась.

Его игривый тон сменился серьезным.

— В чем дело, дорогая? София прикусила нижнюю губу.

— Я решила на время уехать из Лондона.

— Если ты опять собралась сбежать во Францию, я остановлю тебя, как в прошлый раз, — предупредил он.

— Нет, не во Францию. Я решила посетить Марли. Я уезжаю через пару дней.

— Подожди немножко, пока я буду в состоянии сопровождать тебя.

— Через несколько дней парламент возобновит заседания, и ты обязан присутствовать.

— Я могу пропустить неделю.

— Ты не понял. Я не хочу, чтобы ты ехал.

Ее лицо приняло настороженное выражение, словно она ожидала его резкой реакции.

— Мне не нравится твоя затея. Поездка может оказаться опасной. Мы не знаем, не захочет ли капитан Брут вновь обратить на тебя внимание.

— Я возьму охрану, четырех человек, Жак и Аттила поедут со мной в карете. Жак прекрасно стреляет.

— Мне все равно не по душе твоя затея.

София подвинулась ближе, оказавшись совсем рядом с ним. Взяв его лицо в ладони, она прикоснулась к нему щекой.

— Не сердись на меня. Я должна. Время принять решение и понять, кто я и кем могу стать. — Она поцеловала его. — Именно из-за тебя я обязана поехать в Марли. Ты прошел со мной полдороги. Теперь я должна пройти остаток пути самостоятельно.

Она, конечно, права, но он все еще сопротивлялся. Вряд ли женщина, которая вернется из Марли, будет нуждаться в нем. Однажды приняв условия Эвердона, она превратится в истинную герцогиню, и соответствующие обязанности станут управлять ее жизнью.

Но разве он привез ее из Парижа не для этого?

Эйдриан потянулся, его пальцы бродили в ее волосах. София подняла на него глаза. Так много загадочных теней играло в их глубине. Он притянул ее голову для продолжительного поцелуя.

Сегодняшняя ночь могла быть для них последней.

Он положил руки на ее плечи.

— Разденься.

— Эйдриан…

— Молчи, я хочу, чтобы ты полежала со мной. Но вряд ли в платье будет удобно… — Он повернул ее спиной, чтобы расшнуровать корсет. Она обернулась через плечо, пытаясь протестовать, но стоило ему посмотреть на нее, и она промолчала.

— Ты хочешь, чтобы мы просто полежали рядом?

Он ничего не ответил, только наблюдал, как она поднялась с постели и, сняв платье, перешагнула через пену юбок и сняла корсет.

Пораженный ее красотой, он задохнулся, видя ее сейчас закутанной в переливчатый шелк. Приглушенный свет лишь намекал на очертания ее тела под тонкой сорочкой.

Эйдриан прослеживал малейшее движение, не сводя с нее глаз, пока она не легла рядом с ним, все еще в сорочке и панталонах. Он не настаивал, чтобы она поскорее избавилась от них, зная, что она будет ворчать. Уютно свернувшись в его руках, она положила голову ему на плечо, а руку — на его грудь.

— Я постоянно думаю о тебе. Я так хотела, чтобы ты пошел со мной на коронацию, — говорила она.

— Больше нет писем от нашего капитана Брута?

— Нет. Может быть, то, что случилось, испугало его? Ты думаешь, что я не рассказала бы тебе?

— Именно так я и думаю, ведь ты считаешь, что я инвалид.

— Я всего лишь беспокоюсь о тебе. Врач сказал: три недели покоя и постельного режима.

— Он осел. Я уже говорил, что практически здоров. И в прекрасной форме. — Он положил руку на ее грудь, — И готов доказать это.

Он заглушал ее изумленные протесты своими губами и победил ее недолгое сопротивление ласками. Она растаяла, ее податливое тело открылось навстречу ему.

— Так чудесно, — прошептала она, пока он ласкал ее через тонкую ткань сорочки, — но ты не должен двигаться, иначе нам снова придется вызывать доктора.

— Я и не собираюсь. Двигаться придется тебе. — Он склонился к ее уху. — Я скажу тебе, что делать. А для начала повернись ко мне лицом.

Ее возбуждение возрастало, пока они обменивались поцелуями, задыхаясь от нетерпения.

Он хотел… познать с ней все. Абсолютно все. Что он испробовал с ней прежде и до чего еще не дошел и мог попробовать сейчас. Воображение, подогревая его желание, толкало его к пределу возможного. Сдерживая себя, он долго и нежно целовал ее. Ее губы сложились в улыбку.

— Мое ненасытное желание смешит тебя? — спросил он.

— Не больше, чем мое собственное. Нет, твой поцелуй заставил меня вспомнить слова Жака. Помнишь, он давал тебе уроки любви? Я бы хотела успокоить его, сказать, что ты вовсе не груб, когда раскрываешь лепестки розы и слизываешь ее нектар.

Эйдриан едва заметно усмехнулся:

— Метафора Жака относилась вовсе не к женским губам, дорогая.

Она на секунду замерла. Он почувствовал ее любопытство.

— Ты хочешь попробовать?

— Да, — затаив дыхание, проронила она и замерла еще на одно мгновение. — Скажи мне, что делать.

И он рассказал ей. Когда он довел ее до наивысшего наслаждения, то повернул ее на живот и взял сзади, пока она стонала, вцепившись в спинку кровати.

Он разрушил последние преграды, которые еще оставались между ними. В конце концов, ему не потребовалось никаких усилий. Всю долгую ночь они любили друг друга, и он забыл о сломанных ребрах и синяках, снова и снова пробуждая в ней желание, будто в последний раз в жизни пытался утолить неистовый голод.

Глава 22

— Какой потрясающий дом! — Восклицание Аттилы эхом отозвалось в огромном бальном зале, он восхищенно разглядывал его, стоя в центре. В таком просторном помещении даже его грубоватая фигура казалась миниатюрной. — Просто дворец какой-то! Наверное, не меньше Лувра…

— Наш друг, как всегда, преувеличивает, — усмехнулся Жак, прогуливаясь рядом с Софией и осматривая роскошную обстановку. Они прибыли час назад, и София устроила им небольшую экскурсию. — Однако вы более важная персона, чем я мог себе представить.

София улыбнулась:

— Если бы дело происходило во Франции сорок лет назад, то такие, как вы, отправили бы меня на гильотину одной из первых.

— Похоже, ваши соотечественники тоже не прочь кое-кому снести головы, только на сей раз оружие заменят вновь принятые законы. Вот увидите, такая полумера в результате окажется несовершенной.

София тихонько вздохнула. Что делать, Жак, как и многие другие молодые люди радикальных наклонностей, считал полумеры неэффективными. Совсем как капитан Брут.

— Нам повезло, что вы француз, а не англичанин, — поддразнила она.

— Какая разница? Где бы мы ни жили, мы обязаны думать о положении народа.

— Надеюсь, пока вы здесь, вы не станете подстрекать народ к мятежу, — пряча улыбку, проворчала она, но подумала, что влияние извне — вещь не такая уж невозможная.