Сычев К. В. - Роман Молодой

Когда же случилось несчастье, и город поразила жестокая болезнь, князь Роман был вынужден сам выезжать «на караул» со своими людьми. Некоторое время он с опаской проезжал пораженные чумой «околотки»: страшная болезнь, по слухам, была исключительно заразной и распространялась по воздуху, от чего ее называли «поветрием». Но со временем стало ясно, что не все люди подвержены опасности заражения. Подавляющее меньшинство совсем ею не болело, и были случаи, правда, редкие, когда выздоравливали заболевшие. Смерть в основном косила стариков, младенцев и «голодную чернь». Молодых же, сытых людей, в большинстве случаев, болезнь щадила.

Вот почему те темные окраины Москвы, которые объезжали брянцы, были наиболее опасны: там обитала «жалкая беднота»! Здесь смерть косила всех без разбора, и монахи соседних монастырей не успевали вывозить на кладбища тяжелые телеги с трупами. В воздухе стоял удушливый запах мертвечины, едва заглушаемый чадом горевших можжевеловых ветвей, разносимых по городу монахами, верившими, что ужасная болезнь отступает от едкого дыма.

Брянский князь и его люди, наглядевшись на смерть простолюдинов, самоуверенно посчитали, что они неуязвимы и смело въезжали в места скопления больных бедняков, разгоняя толпы отчаявшихся людей и призывая их к порядку. Однажды князь Роман, сопровождаемый Жирятой Михайловичем и Супоней Борисовичем, с двумя десятками дружинников въехали в узкую улочку, откуда доносились громкие вопли. Увидев стоявших посредине улицы мужиков, числом до десятка, они устремились к ним. Кричавшие были явно больны: они горели от жара и буквально выли, высунув языки, словно волки, предвкушая неминуемую смерть. Один из больных, рослый, худощавый, увидев князя Романа, с воплем кинулся к нему: – Здесь сам князь! – кричал он, разбрызгивая кровавую слюну. – Он – наш лютый враг! Смерть тебе, окаянный злодей!

– Опомнись, несчастный человек! – крикнул боярин Жирята, выскакивая на своем коне вперед и заслоняя собой князя. – Здесь нет врагов, а только друзья!

– Друзья? – молвил с хрипом задыхавшийся мужик и остановился. – Я вижу ваши сытые и здоровые лица! Видно, хорошо нажились на нашей кровушке! – Он нагнулся к земле и поднял оглоблю. – Накося, злобный боярин! – крикнул с яростью он, поднимая тяжелую деревяшку и нанося ею удар.

– Ах, ты, крамольник! – взвыл Жирята Михайлович, едва удержавшись в седле: оглобля безумного мужика попала в голову лошади. Та взвилась на дыбы. Если бы не слабость больного, он бы наверняка убил несчастное животное…Но и этого удара оказалось достаточно, чтобы лошадь, одурев, промчалась вперед, передавив стоявших кучкой грязных и лохматых мужиков. Вслед за ней проскакал и боярин Супоня, довершив бойню. Князю Роману и дружинникам, оцепеневшим от страшного зрелища, осталось только молча смотреть, как бились в агонии, умирая, раздавленные больные.

– Ох, какая неудача! – бормотал растерянный, огорченный князь. – Поворачивайте коней, люди мои! Поехали подальше от этих страшных мертвецов! Эй, Жирята, Супоня, давайте же возвращаться!

И брянский отряд, стремительно развернувшись, скрылся в вечернем полумраке.

Через два дня заболел и слег боярин Жирята. – Я чувствую лютую боль между лопаток, как будто кто-то пронзил мою грудь рогатиной, прямо у сердца! – жаловался он, краснея и покрываясь густым липким потом. Два дня он лежал, кашляя и выплевывая кровь, пока, наконец, на его шее не появился огромный фурункул. – Прощай, славный князь и береги себя! – только и успел он сказать пришедшему к его одру Роману Молодому, уронив на подушку свою седую голову.

Не успели похоронить несчастного Жиряту, как слег и другой пожилой боярин – Супоня Борисович. Он продержался три дня и скончался с появлением на спине, напротив сердца, опухолевидного вздутия. Испытывая страшные муки, Супоня с самого начала болезни утратил способность говорить и лежал, выпучив глаза, широко раскрыв рот, высунув окровавленный, искусанный собственными зубами язык, с которого по губам стекала на пол кровавая пена.

После того как похоронили Супоню, заболели все слуги умерших бояр, ухаживавшие за больными. Они тоже вскоре умерли, и князь Роман со своими людьми поняли, что их надежды на неуязвимость растаяли, как дым.

В конечном счете, болезнь добралась и до княжеских воинов: заболел каждый четвертый! Князь, любивший своих дружинников, лично посещал страдальцев, выделил немало серебра на их дополнительное питание и, к его радости, половина заболевших выздоровела!

Тем не менее, на этом страшное «поветрие» не закончилось. Горе пришло и в семью самого князя. Как-то, вернувшись с очередной поездки по городу, Роман Михайлович вошел в свой терем и был встречен встревоженными слугами. – Славный князь, – говорили они сбивчиво, – захворала наша матушка-княгиня!

Князь кинулся в опочивальню и застал лежавшую там на кровати супругу, задыхавшуюся от жара. – Ох, Марьюшка! – простонал он. – Держись!

– Держусь, Роман! – сказала сохранявшая сознание смелая женщина. – Еще рано оставлять тебя одного!

Ее мужество и уверенность в победе над тяжелым недугом решили исход болезни: через три дня княгиня стала поправляться и вскоре уже весело ходила по своей светлице, радуя сердце супруга, просидевшего все эти дни у кровати любимой женщины.

Однако эта радость была омрачена жестокой потерей. Так и не оправился от болезни любимец князя – годовалый младенец Василий. Роман Михайлович и его супруга еще не знали о случившейся беде. Дети оставались в своих светлицах под надежным присмотром: у каждого из них были мамки и многочисленные слуги. Сама княгиня, долгое время пребывавшая без сознания, потеряла счет времени. А вот князь, обезумев от горя, когда увидел терзаемую болезнью жену, забыл обо всем! Княгиня же не раз, даже в горячечном бреду, говорила о детях, но князю было не до них…

Теперь же, чувствуя себя здоровой, но все еще боясь выходить из светлицы, чтобы не заразить детей, она спросила: – А как наши чада? Здоровы ли? Веселы? Надо бы сказать им о моем спасении!

Князь подскочил, как ужаленный: – Уже бегу, радость моя! Я скоро!

Он спускался вниз, дрожа от волнения и смутно чувствуя тревогу. Вечерело, и в передней светлице, где сидели слуги, царил полумрак: лишь за столом горела единственная свеча. Глядя на мрачные, заплаканные лица сидевших на скамье людей, князь понял все без слов. – Неужели мои дети…, – пробормотал он, заливаясь слезами и хватаясь обеими руками за скамью.

– Не все, славный князь, – тихо сказал его верный молодой слуга Улеб. – Умер только наш любимец, маленький Василий…А твой старший сын Дмитрий и милые дочери живы-злоровы!