Лидия Джойс - Искушение ночи

– Вам не стоило ехать за мной. В любой момент дождь может прекратиться, а ваши ожоги еще не прошли. – Виктория нахмурилась.

– Вы уехали. Что мне оставалось делать, по-вашему? Сидеть сложа руки? Ведь вы забрались в мою голову, под мою шкуру, а потом как ни в чем не бывало сбежали! – Байрон спрыгнул с седла и сердито смотрел на Викторию, стоя в дверцах кареты.

Красные пятна появились на скулах молодой женщины, но сразу же исчезли.

– Вы дурак… Вы проклятый слепой дурак. – Она говорила тихо, качая головой, и Байрон внезапно почувствовал себя нашкодившим мальчишкой. – Все должно быть не так. – Она посмотрела на него, ее серые глаза были мокрые, но ясные. – Я люблю вас. Уверена, вы это знаете. Но я не могла уехать, не сделав вам признания.

– Вы вообще не можете уехать, – резко ответил он. – Я вас не отпущу. Вы должны быть рядом со мной, а не в скандальном Лондоне. Скакать по верещатникам каждый день; обожать маленьких мерзких собачонок; заниматься реформированием одежды и открывать двери дома перед каждым агитатором-чартистом – не важно, что вы будете делать. Только не оставляйте меня. Видит Бог, я не вправе требовать этого, – голос его сел, – но ничего не могу с собой поделать.

– Что вы говорите? – Голос у Виктории дрожал, но она взяла себя в руки и вздернула подбородок. – Моя мать больна. Я должна ехать к ней.

Он сжал кулаки.

– Я говорю не о поездке к матери, черт побери. Могу ли я выразиться яснее? Я не могу без вас жить. Не знаю, как это называется, но если это не любовь, то, что тогда? Перестаньте смотреть на меня, задрав ваш аккуратный носик, и скажите, что выйдете за меня замуж, иначе я покончу с собой.

Виктория покачала головой, изумленно глядя на него. С ее мерзкой шляпчонки стекала вода. Его яростный натиск стих перед этим безмолвным ответом, сердце у него упало. Но тут Виктория поднялась и со сдавленным криком бросилась к нему.

Рейберн привлек ее к себе, чтобы она не поскользнулась и не упала. Виктория обвила его шею руками, сдвинула на нем шляпу, пригнула его голову, губами нашла его губы и поцеловала. Порывисто, требовательно, страстно. Голова у него пошла кругом, губы его раскрылись под давлением ее языка, а она вкушала его, дразнила, любила и обжигала своей страстью. Наконец она отстранилась от него, запрокинула голову и рассмеялась. Даже в своих траурных тряпках она выглядела моложе и была прекрасна, как ни одна женщина в мире.

– Означает ли это согласие? – осведомился он.

– Да, да, да! – воскликнула Виктория, обратив к нему лицо. – То, что я собираюсь сделать, непростительная глупость с моей стороны, но вряд ли я когда-нибудь в ней раскаюсь.

Его охватил восторг, но в восторг вклинился здравый смысл.

– Вы знаете, что моя болезнь неизлечима. – Его голос звучал хрипло. – Я позволю Меррику терзать меня тысячей его бесполезных лекарств ради вас, но надежда слабая, очень слабая. Вы обрекаете себя на жизнь в темноте.

– Нет, – сказала она, приложив ладонь к его щеке, а другой продолжая обнимать за шею. – Толстые занавеси можно раздвинуть и задвинуть. Но даже если то, что вы сказали, правда, мне все равно. Вы – мое солнце. И другого мне не нужно.

Тогда в нем разорвалось нечто темное и ужасное, что-то так глубоко укоренившееся в собственной старой твердой горечи, что он не ощущал этого отдельной частью себя до того момента, когда это нечто разрушилось. И ощущение сладостного утешения хлынуло в пустоту, оставшуюся, когда это нечто исчезло; у него захватило дух.

– Вы моя, Виктория. Навсегда моя!

Он поцеловал ее, привлек к себе и выпил капли дождя с ее губ, и эта влага смешалась с соленой влагой слез, его или ее – не имело значения.

Ее губы были горячими, зовущими, настойчивыми, пьянящими. Ее пальцы запутались в его волосах, а ему страстно хотелось целовать ее, ощущать ее влажную плоть, вытащить шпильки из ее волос, чтобы их светлые волны окутали его и только его.

Удар ее перевязанной лодыжки о его ногу вернул герцога к действительности, и он со вздохом отодвинулся.

– Наша помолвка не означает, что вы не нужны вашей матушке.

– Разумеется, – согласилась Виктория, посерьезнев. – Мне нужно успеть на поезд. Но клянусь, что приеду к вам, как только смогу, и напишу заранее, чтобы вы предупредили священника.

Мысль о том, что придется отпустить ее, пусть даже на самое короткое время, причинила ему страдания. Но он преодолел боль и ответил с такой же легкостью:

– Если мне покажется, что вы задержались хотя бы на минуту дольше, чем необходимо, я поеду за вами и потребую, чтобы вы выполнили свое обещание в ближайшей церкви – будь то диссидентский, квакерский или католический храм.

– Даже в Лондоне? – Она выгнула бровь, и улыбка заиграла в уголках ее рта.

Он сжал ее в объятиях.

– Особенно в Лондоне, Цирцея. Особенно в Лондоне.

Эпилог

Апрель 1866 года

Настали сумерки, зажигая разорванные тучи оранжевым пламенем. В тени пастушеского сарая Виктория припала к груди мужа, держа в руке письмо, которое Фейн принес ей, когда они садились на лошадей, чтобы совершить верховую прогулку под дождем.

Из письма ее матери следовало, что та чувствует себя по-прежнему хорошо, что она быстро оправилась от удара, вызвавшего нарушение речи, дрожание рук и слабоумие полтора года назад. Как обычно, ее волнует последняя выходка Джека. Виктория же не считала возможным беспокоиться по этому поводу. Она любит брата и была весьма удивлена, когда осознала это. Но Джек достаточно взрослый человек, чтобы принимать решения и отвечать за последствия, как бы это ни отражалось на репутации семьи.

– Итак, что натворил этот распутник на сей раз? – спросил Байрон.

Виктория рассмеялась:

– Ты хорошо знаешь мою матушку, хотя встречался с ней всего раз.– Мне не нужно знать ее. Я знаю твоего брата.

– Ему предъявляют обвинения в ввозе французской порнографии. Так я по крайней мере полагаю; по письму трудно понять, что именно случилось.

– Думаешь, на этот раз он окажется за решеткой? – задумчиво спросил Байрон.

– А ты по-прежнему хочешь ему отомстить? – пошутила Виктория.

– Нет. Все, что я хочу, у меня здесь. Виктория посмотрела ему в глаза, опустила письмо и вернулась в его объятия. Он поцеловал чувствительное местечко у нее на шее и провел рукой по ее все еще плоскому животу вниз, к бедрам.

Виктория слегка напряглась, а Байрон, который чувствовал ее тело едва ли не лучше, чем она сама; отвел руку и открыл глаза.