Биверли Бирн - Неугасимый огонь

– Нет, Софья, ты не одна, – он подошел к ней и взял ее руки в свои. Они были податливые и холодные как лед. – Ты моя, Софья. Ты всегда была моей. Выходи за меня замуж. Я – самый великий матадор Испании. У тебя будет все: драгоценности, красивые наряды, дом. Мы сможем…

Она выдернула руки и усмехнулась.

– Карлос, а тебе не приходило в голову, каким образом я оказалась в этом доме? Тебе не приходило в голову, в качестве кого я появилась на корриде с Пабло Луисом Мендозой? Он твой хозяин или как там. Но ведь тебе, надеюсь, известно, что он не просто меценат начинающих тореро, а и самый богатый человек в Испании.

– Мне это известно, но… – Он осмотрелся, будто все это, весь этот дом он видел впервые, потом посмотрел на нее.

На Софье было шикарное платье, отороченное снизу черными кружевами. Светло-голубой шелк ее платья очень шел к ее синим глазам. Волосы были гладко зачесаны назад и собраны в узел, перехваченный ниткой жемчуга. Еще больше жемчужин украшали ее брошь, приколотую к груди. Он схватил ее за плечи и принялся трясти.

– Сегодня вечером умные люди открыли мне глаза, но я им не поверил. Но это так и есть? Он твой любовник? Этот помешанный горбун купил тебя? Из-за него ты здесь?

– Все это не совсем так, как ты представляешь. – Софья оттолкнула его руки и встала. – Но, в конечном счете, да. Карлос, а как еще, скажи на милость, я сумела бы выжить? Что вообще может делать женщина без семьи, без денег, без протекции? Ей остается быть либо шлюхой, либо куртизанкой, либо обзавестись богатым тайным покровителем. Я имела счастье попасть в третью категорию.

– Шлюха, – процедил Карлос сквозь зубы. – Ты можешь выдумать любое объяснение, чужаки тебя научили языком молоть, но все равно ты шлюхой и останешься.

Софья наотмашь влепила ему пощечину. Кольцо с бриллиантом, которое было надето у нее на пальце, рассекло ему кожу на щеке. На лице выступила кровь.

– Да как ты смеешь… Да у тебя мозгов меньше, чем у твоих быков! А храбрости и того меньше. Как был ты трусом, трусом и остался, Карлос.

Он схватил ее мощными руками, как клещами. Под его натиском она чуть не падала.

– Шлюха! Шлюха несчастная! Обманщица, лгунья, змея-чужачка. Жаль, ей-богу, жаль, что я не оставил тебя бандитам. Жаль, что Эль Амбреро не сожрал тебя живьем!

В этот момент перед Софьей будто раздвинулся занавес и ее глазам предстал весь ужас пережитого тогда. Она непонимающе уставилась на Карлоса и вся безвольно обмякла на его руках.

– О, Боже мой… Пресвятая дева… Это Эль Амбреро был тогда в горах… – Тело ее затряслось от рыданий. – Я помню… Я все помню, Боже мой. Это была женщина, и он ей отрезал грудь и сожрал, потом ребенка…

– Прекрати! Ради Христа, прекрати! Софья, не вспоминай! – Он рывком прижал ее к себе, все его мысли о мести куда-то испарились. – Та ночь была такой страшной… Ужаснее тех воспоминаний в моей жизни ничего не было. Я никогда не мог тебе рассказать о тех кошмарах. Я радовался тому, что ты ничего не помнила. Прости меня, что я об этом заговорил, прости меня, Софья. О, Боже мой, как же я тебя люблю. Неважно чем ты жила и кто ты – ты все еще моя, я тебя спас и ты принадлежишь мне.

Он все говорил и говорил. Она его не слышала. Софья лишь подчинялась силе его рук, которые обвили ее. Теперь она вспоминала, как эти руки несли ее тогда, спасали ее много лет назад. Она и сейчас так уцепилась за Карлоса, будто в этом мире ужаса ничего, кроме него, не существовало. В ее ушах стояли крики обреченных на гибель людей, ее ноздри чувствовали запах горелой плоти. Как наяву видела она перед собой огромного человека на огромном белом, без единого пятнышка, коне, а на его бороде человеческую кровь…

– Держи меня, Карлос, не отпускай, – умоляла она. – Не отпускай…

– Тише, успокойся, никто тебя не тронет. Я здесь, мы вместе и никто тебя не обидит. – Впервые в жизни он поцеловал ее в губы.

Даже солоноватый привкус ее слез показался ему сладчайшим нектаром. Карлос чувствовал, как ее мягкое тело словно таяло от близости с ним. Он ощущал спадающий шелк ее одеяний, изгиб бедер и вздрагивающие под его руками ягодицы.

– Ты моя, моя, – шептал он. – Моя и моею останешься.

Они, в объятьях друг друга, медленно опустились на ковер и он овладел ею. Карлос взял ее так же, как и спасал тогда, унося из пылающей Мухегорды по холмам, спотыкаясь о камни, в спешке, страхе, повинуясь инстинкту предков и живя лишь настоящим.

– Что еще ты помнишь? – позже спросил он, лежа подле нее в темноте и спрятав лицо в ее пышных, темных, как эта ночь, волосах. От них исходил благоухающий запах листьев лимонного дерева.

– Ничего больше не помню. Мне всегда казалось, что стоит мне вспомнить ту ночь, и я обрету память. Кто я, откуда пришла и с кем, но нет, я помню лишь Эль Амбреро.

По ее телу снова прошла дрожь, но Карлос успокоил ее нежным поцелуем.

– Все хорошо, любовь моя. Никто тебя не обидит.

Софья жаждала поверить ему, но знала, что это не так.

– Послушай меня, что касается Пабло…

– Не называй его имени. Мне сейчас хочется думать о нем, как о человеке, которого вообще никогда не было на свете. Я и представить себе не могу, что он прикасался к тебе. Мы куда-нибудь уедем отсюда, Софья. Он никогда нас не найдет.

– Нет, Карлос.

– Не пойму я тебя. Что нам еще остается? – Он оперся на локоть и смотрел ей прямо в лицо, освещаемое молочно-белым лунным светом из окна.

– Слишком поздно уезжать вдвоем куда-то, Карлос. У нас была такая возможность, и мы ею не воспользовались. Не могу я бросить Пабло, я ему нужна.

– Я… Я не могу в это поверить, не могу! Ты хоть что-нибудь понимаешь? Ты принадлежишь мне по праву. Я вынес тебя из этого ада, я! И ты моя!

– Нет, Карлос, ты только послушай меня. – Софья села на ковре. Карлос смотрел на ее великолепные груди, мягкие, полные, темно-розовые у сосков. Она не стеснялась их, словно всю жизнь ходила нагой. – Когда ты пришел сюда ко мне, я тебе сразу сказала – все изменилось. Я та, которая есть сейчас, я не тот ребенок, каким я была тогда. И ты ведь не тот полу-цыган, полу-чужак, подкидыш, которого и Зокали и весь табор терпеть не могли. Ты – Эль Севильяно и вся Испания знает тебя и гордится тобой, она у твоих ног. Ты этим обязан Пабло Луису Мендозе. Мы оба ему всем обязаны, всем, что имеем. Я не желаю видеть его гибнущим, не хочу, чтобы его жизнь разрушалась ни тобою, ни мною.

– Я жить не смогу, сознавая, что он трогает тебя, ласкает, прикасается к тебе. – Карлос положил руку ей на грудь.

– А вот так, – его другая рука опустилась ей между ног, – а так он тебе тоже делает? Здесь вот?..

Он ласкал ее самые потаенные места, целовал туда, где еще не прикасались к ней мужские губы. Его прикосновения дарили ей совершенно иные, до сих пор ею не переживаемые ощущения.