Лори Макбейн - Парус любви

– Уэсли, – негромко обронила герцогиня, подходя к графу, который, видимо, плохо соображал, что происходит. – Уэсли, это я, Сабрина, герцогиня Камарейская.

Остекленевшие глаза Уэсли Лоутона медленно повернулись к приближающейся фигуре, которую он мог различить лишь с трудом. Корме этой фигуры, он видел еще несколько других и явственно слышал шарканье ног. «Ну вот, – подумал он с мрачной улыбкой, – сейчас я разделаюсь с этими негодяями».

– Проклятые наглецы! – вскричал он, мысленно возвращаясь в тот ужасный день, когда оказался перед дулом пистолета. И прежде чем кто-либо мог предугадать, что сделает граф, он вытащил из кармана пистолет и начал размахивать им как безумный.

– Не шевелись, Сабрина, – предостерег сэр Джереми, держа на коленях обмякшее тело дочери. Он стоял так, чтобы прикрывать собой кресло, где сидела Сара.

– Рина, не двигайся! – воскликнула Мэри, в то время как герцогиня продолжала потихоньку приближаться к полубезумному графу, который с трудом держался на ногах. – Он не в себе. Он не узнаёт тебя, Рина! – закричала Мэри, когда Уэсли направил дуло пистолета на ее сестру.

– Уэсли, Уэсли, это я, Ри Клэр. Пожалуйста, не целься в меня из пистолета, – умоляюще произнесла герцогиня.

Ее ласковый голос успокоил графа. С его щек схлынул лихорадочный румянец. Слушая ее, он вспомнил тот летний день, когда они с Ри Клэр гуляли в саду. Как хороша она была тогда!

– Держите его! – вскричала герцогиня, видя, что граф вот-вот упадет на пол. Кто-то из лакеев подхватил его, прежде чем он успел получить еще один ушиб. – О Боже мой! – сказала герцогиня, впервые заметив большое кровяное пятно на рубашке графа. Она опустилась рядом с ним на колени и ошупала его горящие щеки. – Пошлите за доктором и скажите Роули. чтобы она немедленно осмотрела графа, я боюсь, что он умирает, – повелительно сказала герцогиня.

Лакеи тотчас взялись задело, подняли окровавленное, почти безжизненное тело графа Рендсйла и бережно отнесли на кровать, которая вполне могла стать его смертным одром.

В ту ночь жизнь графа висела на волоске, один-два раза этот волосок чуть не оборвался. Однако граф обладал упорством и жизнестойкостью, свойственной Лоутонам, и решительно отказывался покинуть мир живых, на чем настаивал некий плебей, заурядная личность в поношенном красном бархатном камзоле. Ни один Лоутон еще не погиб от рук воров и разбойников, и граф Рендсйл отстаивал свое право на жизнь с доблестью, несвойственной людям, лишенным подобного сознания собственной важности.

Герцогиня Камарейская медленно пробудилась от беспокойного сна. Легла спать она уже под самое утро, когда только-только порозовели небеса на востоке. Усталость наконец взяла свое, и она проспала несколько часов. Этого было недостаточно, чтобы отдохнуть, и теперь, лежа на высоко взбитых подушках, она размышляла о поразительном возвращении графа.

Люсьен и Теренс вместе с Фрэнсисом, Эваном и Ричардом вернулись в Камарей менее чем через час после драматического появления графа. Ее ничуть не удивило, что они не нашли никаких следов цыган, которых якобы видела Кэролайн. Им пришлось проделать долгий и трудный путь под холодным дождем, путь, в котором не было никакой необходимости. Все муки, перенесенные всадниками, были напрасными. Придя в себя после обморока, Кэролайн призналась, что солгала: никаких цыган она не видела. Появление полумертвого графа отрезвило избалованную мисс, которая, может быть, впервые в своей жизни поняла, какой вред причинила своим недостойным поведением. Но о том, что произошло в действительности, она не имела почти никакого понятия.

Сэр Джереми чувствовал себя глубоко оскорбленным и униженным. Реальность грубо пробудила его, открыв ему глаза на пороки дочери. Он только ждал рассвета, чтобы отвезти сильно расстроенную, покорную Кэролайн обратно в Уинтерхолл; и герцогиня готова была биться об заклад, что отныне мисс Уинтерс придется иметь дело с гораздо менее уступчивым отцом.

Герцогиня откинула голову на отделанную кружевами подушку; ее черные волосы, рассыпавшись, упали на шелковое покрывало. В таком виде, с распущенными волоса и понуро сгорбленными плечами, она представляла собой довольно печальное зрелище. Герцог был поражен ее беззащитностью, когда вошел в комнату уже полностью одетый, готовый к любым превратностям, которые мог принести с собой день.

– Рина, – ласково сказал он, поставил поднос, на котором были серебряный сосуд с горячим шоколадом и тонкие фарфоровые чашки, на сундук в изножье кровати и тут же, позабыв о принесенном завтраке, присел около нее и обнял.

– Что нам делать, Люсьен? – патетически спросила она хриплым полушепотом. – Мы потеряли нашу дочь, и боюсь, нам никогда не удастся ее вернуть.

– Не говори так, Рина, – сказал Люсьен, слегка встряхивая ее, принуждая посмотреть ему прямо в глаза. – Я обещал тебе вернуть дочь, и это обещание я сдержу. Но я не могу облегчить твои страдания, моя любовь, тут я беспомощен, – произнес он, прижимая ее лицо к своей груди. Сабрина улыбнулась, потерлась о него мягкой щекой.

– Ты здесь, со мной, и это все, что мне нужно, – просто ответила она.

– Клянусь, Рина, – повторил Люсьен, прижимаясь к ее благоухающим волосам, – что мы возвратим свою дочь. Я не успокоюсь, пока не узнаю правду и не отыщу Ри Клэр. – Его голос звучал так убедительно, что Сабрина была готова поверить ему.

Было уже за полдень, когда герцог подошел к двери детской и остановился, не решаясь войти, ибо изнутри доносились звуки смеха и веселый визг. В какое-то мгновение он подумал, не сохранить ли дурную новость, которую он принес, в тайне от Сабрины, но он, Люсьен, знал, что, поступи он так, она никогда его не простит. Вот уже много лет, как они делили любовь, настало время разделить и горе.

Мрачно поджав губы, угадывая, что шрам на щеке у него побелел, герцог повернул дверную ручку и вошел внутрь. Он молча наблюдал, как его жена играет на полу с близнецами. Из-под раскинувшихся юбок виднелись ее затянутые в шелк стройные икры. В каждой руке она держала по светловолосому ребенку.

Герцогиня не сразу заметила мужа, тихо стоящего в комнате, недалеко от двери. Но когда заметила, улыбнулась. Однако едва она разглядела выражение его лица, как ее оживление сразу погасло. Он не сказал ни слова, но взгляды их встретились, и она поняла: что-то произошло.

– Граф... умер? – спросила она. Когда она в последний раз сидела у постели графа, он был в таком сильном жару, что можно было ожидать самого худшего. Люсьен покачал головой, и она задала новый вопрос: – Начались роды у Сары?

– Нет, – ответил он, готовый отдать все на свете, лишь бы ему не пришлось говорить того, что предстояло сказать. – Прибыла посылка.