Джейн Фэйзер - Тщеславие

— Ты не возражаешь, если мы не будем… В общем, знаешь, мне очень хочется спать, — смутилась она. Еще ни разу Октавия не выставляла из постели Руперта и даже не представляла, что может этого захотеть.

— Конечно, нет, — спокойно ответил он. — Пододвинь сюда пуфик. Я расчешу тебе волосы. — Руперт указал место на ковре у своих ног.

Он чувствовал в Октавии нечто такое, что сильно его беспокоило: безразличное, усталое сопротивление, скорее даже отталкивание, которое, казалось, шло из самых глубин ее существа.

Пробивший себе дорогу в жизни исключительно благодаря силе собственной натуры, Руперт не представлял иного способа преодолеть странное настроение жены, как подчинить ее своей воле.

Октавия неохотно послушалась, через всю комнату перекатила ногами пуф и села рядом с мужем.

В комнате повисло молчание. Руки Руперта разбирали пряди волос, вынимали заколки и прокладки, и наконец напомаженная и напудренная масса рассыпалась по плечам.

— Сколько ты заплатила парикмахеру? — словно бы невзначай спросил он, погружая расческу в слипшиеся кудри.

— Пять гиней. А что?

— Видимо, поэтому дамы стараются сохранить прическу как можно дольше, — усмехнулся Руперт.

— Ты обвиняешь меня в транжирстве? — Октавия попыталась обернуться и посмотреть, не шутит ли он, но Руперт положил ей ладонь на макушку и удержал голову.

— Нет, просто размышляю.

Расческа пошла сквозь волосы свободнее, и Октавия незаметно стала расслабляться; а белая пудра все сыпалась и сыпалась на ковер у ног. Руперт всегда получал удовольствие, расчесывая волосы жены, и превратил этот процесс в настоящий чувственный ритуал.

Руперт не прекращал своего занятия до тех пор, пока волосы не заблестели. Тогда он отбросил расческу, и сильные руки прошлись по шее, размяли мускулы на плечах и спине.

— Сквозь пеньюар как следует не получится. — Голос Руперта прозвучал неестественно громко. — Сними и ложись на кровать.

Октавия очнулась. Она по-прежнему хотела заснуть одна. Не желала, чтобы к ней прикасались, ласкали, принуждали к страсти. Только не сейчас, когда все мысли устремлялись в завтрашний день. Ведь именно завтра ей предстояло совершить то, что ждал от нее Руперт — лечь в постель с другим человеком.

— Я устала, — только и сумела выговорить она, но слова прозвучали вовсе не так твердо, как ей бы хотелось.

— Я знаю. Поэтому делай, что я говорю. От его холодной властности, которую Октавия так хорошо изучила, сопротивление вспыхнуло и разгорелось с новой силой.

— Послушай, Руперт, я не хочу сегодня любви.

— А разве я говорю о любви? — Он поставил ее на ноги. — Не хочешь любви — не надо. Один, без тебя, я ею наслаждаться не могу. Я думал, это ты уже поняла.

Руперт журил ее, как непослушного ребенка, а сам между тем одним ловким движением стянул через голову пеньюар.

— Я знаю, ты устала и напряжена, точно пружина. Я хочу тебе помочь. Так что будь хорошей девочкой и исполняй все, что я говорю.

Октавия негодующе посмотрела на него, но Руперт только рассмеялся. В такой ситуации он чувствовал себя, как рыба в воде.

— Пойдем, — покровительственным шлепком подтолкнул он ее к кровати. Октавия упрямо выпрямилась.

— Ты не хочешь меня слушать. Я же тебе сказала, что хочу побыть одна.

— У тебя есть что-нибудь вроде мази или масла? — Руперт направился к туалетному столику. — Мне нужно смягчить руки.

— Это еще зачем?! — не веря собственным ушам, воскликнула девушка. — Потрескались или еще что-нибудь?

— Да нет, глупышка… А, вот это подойдет. — Руперт взял алебастровый сосуд, в котором хранилось благовонное масло для ванны.

— Что ты собираешься делать? — Октавия по-прежнему упрямо сидела на постели. На ней ничего не было, лишь роскошные волосы прикрывали голые плечи, а из карих глаз исчезли безразличие и скука.

— Сварю тебя в масле, если не будешь слушаться, — усмехнулся Руперт и поставил алебастровый сосуд рядом с кроватью.

Октавия в раздраженном недоумении взглянула на него, а он принялся не спеша раздеваться, аккуратно складывая одежду на стуле. А когда повернулся к кровати, Октавия заметила, что он вовсе не возбужден.

— Не хочу испачкать маслом костюм, — весело объяснил он, затем повелительно сказал:

— На живот!

— Нет… А зачем?

— Затем, что ты хочешь уснуть, и я помогу тебе уснуть, — объяснил Руперт с подчеркнутым терпением. — Так что во имя мира и согласия в нашей семье не заставляй меня повторять одно и то же дважды.

— Чума на твою голову, Руперт Уорвик! Ты… ты — настоящий вандал! — заключила Октавия и с необыкновенной грациозностью перевернулась на живот.

— О, я бы так не сказал, — возразил муж, усаживаясь ей на зад. — Только и думаю, как бы сделать тебе лучше. Разве это можно назвать вандализмом?

— Можно, — пробурчала она в подушку и при этом, стараясь его сбросить с себя, энергично взбрыкнула. Руперт только рассмеялся и смазал маслом руки.

— Посмотрим, что ты запоешь через несколько минут. Руки мужа принялись кружить по плечам; казалось, его пальцы проникают в самые мышцы, до позвоночника — от поясницы до шеи. Октавия утонула в пуховой постели, глаза сонно закрылись, строптивые мысли улетучились из головы.

Ощутив в жене перемену, Руперт про себя улыбнулся. Сколько раз во время странствий он то же самое проделывал для своего наставника. Полная скитаний жизнь, пьянки и драки, ночи в сырости на чердаках превратили в последние годы тело старого Уорвика в сосуд страданий и боли. Артрит и подагра его совсем одолели. Руперт научился приносить другу облегчение, но заниматься атласным телом Октавии оказалось делом совсем иным.

Пальцы спустились ниже и задержались в ложбинках поясницы. Октавия тихо заворчала, но Руперт не ощутил никакого сопротивления. Тогда он передвинулся так, чтобы сидеть верхом на бедрах, и круговыми движениями ладоней принялся массировать упругие округлости.

Он старался, чтобы прикосновения получались чувственными, но не любовными, и избегал двух впадин внизу, у начала ног. Подобная жертва, однако, требовала к ним особого внимания, и кровь Руперта забурлила.

Он передвинулся дальше к икрам и стал растирать бедра, снова не позволяя себе коснуться внутренней их стороны. Сильные пальцы разминали мускулы, разглаживали подошвы ступней. Октавия не шевелилась, и лишь по пробегавшим по коже мурашкам Руперт понимал, что она не спит.

Она уплывала в забытье, растворялась в томной неге. И когда муж перевернул ее на спину, тело было податливым, как глина. Она лишь чувствовала его бедра, которые теперь невесомо соприкасались с ее ногами. Руперт наклонился вперед, пальцы осторожно разглаживали веки, прошлись по щекам и лбу. Нежные, но сильные ладони переместились на грудь, круговыми движениями спустились к животу. Октавию пронзил томительный разряд наслаждения.