Тереза Медейрос - Грешная любовь

Но затем она уловила что-то неестественное в его поведении. От ее внимания не ускользнуло легкое подергивание его губ. Именно таким было лицо Уэскотта, когда он поддразнивал ее и этот красивый предательский рот изрекал ровным тоном лживые слова.

— Я знаю, что ты задумал! — воскликнула Катриона, складывая руки на груди.

— Я же сказал, пытаюсь запрячь лошадей, если можно так называть этих кляч. Надо выехать на дорогу до захода солнца.

— Ты делаешь вид, что все произошедшее между нами ночью, не имеет никакого значения. Что я ничего не значу для тебя.

Затянув подпругу, Саймон выпрямился во весь рост и посмотрел в лицо Катрионы. Он тяжело выдохнул и заговорил:

— Как же я надеялся, что мы, обойдемся без этого неприятного разговора. Ведь знал же, какие опасности влечет за собой совращение девственницы. Такие, как ты, всегда растекаются медом от малейшего мужского внимания.

— Значит, прошлой ночью ты мне оказал малейшее мужское внимание? Но я готова поклясться, что ты сделал намного больше, чем простое внимание. Гораздо больше.

Уэскотт вскинул руки, словно собирался отражать нападение:

— Только, пожалуйста, не говори снова о своей вечной любви ко мне. Я польщен, но это становится немного скучным.

— Замолчи сейчас же! — оборвала его Катриона. — Все, что ты говоришь сейчас, — это ложь!

Уэскотт насмешливо приподнял бровь:

— Я говорю сущую правду. Хотя я и провел юные годы за кулисами театра, хорошего актера из меня не получилось. В противном случае я бы сейчас соперничал с каким-нибудь тенором, затянутым в трико, за ведущую партию в «Дон Жуане», а не спорил бы здесь с тобой.

Больше Катриона не могла скрывать нахлынувших слез и жалобной мольбы.

— Почему ты поступаешь так?

Саймон приблизился к ней и ласково прижал ладонь к ее щеке, как в тот далекий памятный день в конюшне. На этот раз сильнее, чем когда-либо, прикосновение Уэскотта вызвало в Катрионе прилив страстного влечения к нему.

— Ты прекрасная девушка, Кэт. Ни один мужчина в здравом уме не отказался бы любить тебя. Мне посчастливилось, и я не упустил своего шанса. Наверное, это не самый правильный из моих поступков. Однако вовсе не нужно плакать или обвинять меня. В конце концов, мы оба получили то, чего сами хотели.

— Правда? — прошептала Катриона, чувствуя на губах соленые капли слез. На губах, которые прошлой ночью этот мужчина целовал с такой неудержимой страстью. — Ты действительно этого хотел? Или же это твой отец привил тебе такое отношение к самому себе? Чего ты так боишься, Саймон? Может быть, опасаешься, что я брошу тебя, как это сделала твоя мать? Не потому ли ты увлекаешь меня, как и других женщин, в постель, но не пускаешь никого в свое сердце? Лишь бы только право уйти было у тебя одного.

Уэскотт еще раз ласково погладил Катриону по щеке, а затем отвернулся и сделал то, о чем она говорила. У нее не оставалось другого выбора, кроме как дать ему уйти.

Глава 19

Саймон ощутил неожиданный укол сожаления, когда Катриона появилась из развалин замка Кинкейдов с решительным и деловым видом. Так она выглядела в тот день, когда вошла в его тюремную камеру. Деловой вид подчеркивал еще и лондонский стиль ее одежды. На Катрионе была серо-голубая дорожная накидка из толстой мериносовой шерсти. Белокурые локоны уже не спадали на плечи, а были аккуратно убраны под строгой дамской шляпкой с полями, которые отбрасывали тень на ее глаза. В таком наряде Катриона ничем не отличалась бы от любой лондонской дамы, отправившейся субботним днем посетить магазины на Ройял-стрит.

В ней трудно было узнать ту романтическую девушку, которая стояла на краю утеса в вихре снежной пурги, раскинув руки, чтобы обнять целый мир. Эта Катриона также ничем не напоминала озорную молодую женщину, которая резвилась и кружилась в хороводе под веселую шотландскую мелодию волынки. В ней не было и следа от покорной женщины, согревшей ему постель и даже растопившей его сердце за ту долгую сладостную ночь.

Не говоря ни слова, Катриона протянула ему свою дорожную сумку. Саймон не успел еще положить сумку в повозку и предложить спутнице руку, как она приподняла край юбки, приоткрывая соблазнительный вид отделанного кружевом чулка, и взобралась на скамью повозки без его помощи.

Катриона смотрела вперед, не поворачивая головы.

— Должна ли я заплатить еще что-нибудь?

— Прости, не понял? — отозвался Уэскотт, отметив резкие нотки, вновь появившиеся в голосе Катрионы.

— Поскольку в наш уговор не входила твоя работа по доставке меня к порогу дядиного дома, мне хотелось заранее узнать, не потребуется ли мне в качестве оплаты оказывать дополнительные услуги?

Саймон хотел откашляться, прочищая горло, но в результате стал кашлять по-настоящему, так как его богатое воображение мгновенно нарисовало яркие картинки некоторых услуг, которыми он с удовольствием бы воспользовался.

— В этом нет необходимости, — бросил Уэскотт, наконец, когда справился с приступом кашля. — Ты и так выдала мне большой кредит.

Катриона спокойно положила затянутые в перчатки руки к себе на колени.

— Я оставила Роберта Брюса в клетке. Ты не мог бы принести его сюда?

Уэскотт охотно направился к развалинам большого зала замка, втайне радуясь, что не нужно больше смотреть на застывший профиль Катрионы. Роберт Брюс лежал, свернувшись калачиком в клетке для кур. Кота давно не выпускали на свободу, и он выглядел глубоко несчастным.

Саймон присел перед ним и посмотрел прямо в глаза животного:

— Прости, толстяк. Я сам сидел за решеткой в Ньюгейте, и мне понятны твои переживания.

Уэскотт уже собирался поднять клетку, когда краем глаза заметил какой-то знакомый предмет. Это был любимый плед Катрионы, небрежно брошенный между двумя грудами камней, когда-то бывших углом дома Кинкейдов.

Саймон не поленился поднять ветхую накидку и положил ее себе на плечо. Потом он отнес Роберта Брюса к повозке, поставил клетку на сиденье возле Катрионы и протянул ей плед:

— Ты забыла это.

Катриона продолжала смотреть вперед, не обращая внимания на его слова. Ей был очень дорог этот памятный с детства кусок ткани, в котором воплотилась частичка ее девичьего сердца. Но теперь она уже не была той прежней девчонкой. В конце концов, Саймону удалось превратить ее в женщину. Но не тем, что он затащил ее в постель, а тем, как он прогнал ее оттуда. — Знаю, я сама оставила его там, — резко бросила Катриона. — Он слишком старый и ветхий. С какой стати я должна ходить в каких-то лохмотьях, когда мой дядя может купить для меня любую шаль, какую только захочу?