Шеннон Дрейк - Среди роз

— Нет, милорд, не о том.

Этой ночью она сама ласкала его, робко водя ладонями по груди, восхищаясь пружинистыми волосками, касаясь пальцами его плоти, прикладывая ладони к щекам.

Они вновь перенеслись в свой мир — туда, где не имело значения ничто, кроме страсти. Женевьева смутно вспомнила предостережение Эдвины — о том, что страсть причиняет мучительную боль. Но пока происходящее казалось ей величайшим чудом — прикосновения, вихрь ощущений, обжигающий жар, блаженство…

Вскрикнув, она смутилась, ибо считала, что леди должна проявлять сдержанность. Но разве можно бороться с собой, когда Тристан рядом? Они соединились, и Женевьева вновь испытала наслаждение. Заглянув ему в глаза, она шепнула:

— Хорошо, что ты позвал меня сюда.

Он улыбнулся, приподнялся на локте и распустил ее косу. Волосы рассыпались по подушке, и Тристан зарылся в них лицом. Женевьева застонала от его ласк, и в ней вспыхнуло неукротимое пламя. Поцелуй пробудил ее к жизни. А Тристан что-то шептал ей на ухо, нежно и успокаивающе.

Она заснула в изнеможении, лежа в своей комнате, в его объятиях.

Женевьева пошевелилась под одеялом. Впервые в жизни ей было так тепло и удобно. Рядом послышался шорох, но она не открыла глаза. Погруженная в дремоту, девушка слышала, как в комнату вошел Роже де Трейн и тихо заговорил с Тристаном. Женевьева смутилась оттого, что ее видят рядом с ним.

Но она не спряталась под одеяло — ведь все знали, что связывает с ней Тристана. Как только Роже ушел, Тристан вскочил с постели и чертыхнулся, снова услышав робкий стук в дверь.

На этот раз их покой нарушил Джон. Женевьева не слышала, о чем они говорили, но вскоре Тристан вышел из комнаты. Она вдруг вспомнила, что сегодня Эдвина и Джон должны пожениться.

— Женевьева!

Девушка открыла глаза и увидела тетку.

— А где Тристан? — спросила Эдвина.

— Не знаю. Здесь его нет.

Эдвина присела в ногах у Женевьевы.

— Ты спросила у него? Он разрешил тебе присутствовать на нашей свадьбе?

Женевьева покачала головой.

— Пока нет, но… — Она вспомнила, как сегодня ночью они с Тристаном сделали друг другу почти невероятные признания. — Эдвина, наверное, я приду в часовню!

— Я же говорила, Женевьева! Тебе надо лишь немного уступить! Действуй лаской, а не враждой, и все будет чудесно!

Вскочив, Эдвина бросилась вон из комнаты, а Женевьева задумалась над ее словами. Но вдруг тетка застыла, столкнувшись в дверях с Тристаном. Он поклонился Эдвине, а та, покраснев, проскользнула мимо него.

Тристан усмехнулся:

— Вы хотели о чем-то попросить меня?

Она молчала, прижимая к груди одеяло.

— Так просите! Вы ведь хотите побывать на свадьбе Эдвины?

Женевьева кивнула.

— Ну разумеется! — расхохотался он. — Само собой! И потому пошли на подкуп! Нет, миледи, я не против таких сделок, но предпочитаю заранее знать все условия!

— Не понимаю, о чем вы…

— Все вы понимаете! «Тристан, мне очень жаль…» — похоже передразнил он. — А эти прикосновения — ласковые, как и голос! Ладно, Женевьева, впредь я запомню, что вы и пальцем не шевельнете просто так, задаром, и буду осторожен, принимая от вас знаки внимания!

— Что?! — вскрикнула она, готовая расплакаться, — Глупец! Ничего я не…

— Пощадите, дорогая! Разумеется, вы будете присутствовать на церемонии. — Тристан вышел и с грохотом захлопнул дверь.

Эдвина венчалась в той же часовне, где ее крестили, и хотя гости представляли собой пестрое сборище, церемония прошла очень удачно. Слушая, как молодые обмениваются клятвами, Женевьева поняла, что Эдвина в глубине души благодарит Бога: если бы Генрих Тюдор не пришел к власти, Эдгар выдал бы ее замуж за знатного человека, и ей пришлось бы подчиниться воле брата, так и не узнав любви.

После церемонии начался пир и танцы. Тристан, с утра не подходивший к Женевьеве, повел ее танцевать под звуки лютни. Он издевательски усмехнулся.

— Наш брак завершен, миледи. Как по-вашему, овчинка стоила выделки?

— Вы обесчестили меня!

— Само собой, миледи. Овладевая женщиной, я не оставляю ее девственницей.

— Милорд, да вы попросту глупы…

— Я притворяюсь глупцом. Хотел бы я знать, что еще вы придумаете, решив попросить об очередном одолжении?

— Вы уже получили все, чего добивались!

— Ошибаетесь, миледи. Этого было бы мало любому мужчине! Ну, что я должен пообещать на этот раз? Переселить вас в прежнюю комнату? Предоставить вам больше свободы? Признаться, такая сделка мне по душе! Так назовем же цены и условия!

Женевьеву никогда еще так не унижали и не высмеивали. Она высвободилась из его объятий.

— Ничего вы не поняли! «Сделка»! — с отвращением передразнила Женевьева. — Вам наверняка известно, сэр: есть то, что не продается, и это исходит от… — Она осеклась, чуть не выговорив «сердце». Но сейчас это слово было бы неуместным. — Идите ко всем чертям, Тристан де ла Тер! Убирайтесь к дьяволу, а я вернусь к себе в башню — притом с превеликим удовольствием! — Она бросилась к лестнице.

— Женевьева!

Она не остановилась и, перепрыгивая через две ступеньки, взбиралась по винтовой лестнице. Ей не нужен ни стражник, ни тюремщик. Захлопнув за собой дверь, Женевьева прислонилась к ней спиной и осела на пол.

Тристан последовал за девушкой, но не успел он дойти до первой площадки, как в большом зале воцарилась тишина. Прибыл новый гость — королевский гонец. Тристан направился к нему. Гонец поклонился.

— Ваша светлость, король Генрих приказал мне срочно доставить вас ко двору.

— К чему такая спешка?

— Бунт, сэр! Королю нужна ваша помощь.

— Я еду с вами. И немедленно.

Поручив Джону управление замком Иденби, Тристан поскакал в Лондон.

Глава 16

В атмосфере королевского дворца не ощущалось никакого беспокойства — напротив, в коридорах Вестминстера бурлила жизнь.

Арфисты, трубачи и другие музыканты настраивали инструменты, дожидаясь выхода короля. Сэр Роберт Джентри, давний знакомый Тристана, приветствовал его в просторном зале. На его руке сидел один из лучших охотничьих соколов — эту птицу он собирался преподнести Генриху. Да, Тристану показалось, что при дворе тихо и спокойно.

Писец Генриха сообщил Тристану, что король знает о его приезде и примет его, как только найдет время. Писец удалился, вполголоса бормоча: «Музыканту — два шиллинга, за португальских соколов — один фунт…»

— Любопытное место, да? — спросил Роберт.

— Двор всегда одинаков, — отозвался Тристан, вызвав усмешку сэра Роберта.