Виктория Холт - Сестры-соперницы

— Э-э-м-м… около десяти лет назад.

— Так это вы ее построили?

— Да. Я приказал ее построить.

— Зачем?

— Наверное, чтобы оградить «Каприз».

— Не легче ли было просто снести его… тем более, что он такой ветхий и вам не нравится?

— Разве я сказал, что он мне не нравится?

— Ну, я так поняла… вы же назвали его «Каприз», и вообще…

— Так его назвал не я. Это сделали другие задолго до моего рождения.

— Я думаю, вам не хотелось разрушать то, что с таким трудом возвел ваш предок, и поэтому вы решили оградить замок стеной, чтобы люди не смогли посещать это опасное место.

— Да, — коротко ответил он и решительно развернул меня спиной к окну.

Он умел дать понять, что вопрос исчерпан, и я уже научилась воспринимать такие намеки. Мой муж был человеком, который привык к беспрекословному подчинению. Как дисциплинированный солдат, я считала это совершенно естественным.

Бегло осмотрев комнату, я сказала:

— Она выглядит вполне обжитой.

— Обжитой? Что вы имеете в виду? Этой комнатой очень редко пользуются.

— Значит, я ошиблась. А что находится в этом буфете?

— Я не знаю.

— Может быть посмотрим?

— О, у нас впереди еще столько интересного! Я хочу, чтобы мы поднялись на крышу.

— Крыша! Это звучит соблазнительно! Он плотно захлопнул дверь комнаты Замка и повел меня вверх по винтовой лестнице. Воздух наверху был свежим, но теплым. Я стояла и дышала полной грудью. Отсюда были видны сады, поросшие лесом холмы и где-то вдалеке — дом. Я внимательно разглядела орнамент на башнях и поискала взглядом «Каприз», но с этой стороны здания его не было видно.

По пути вниз мы вновь попали в галерею, и я задержалась, чтобы рассмотреть портреты. Там находился и прекрасный портрет самого Ричарда, а рядом с ним портрет молодой женщины. Даже не задавая вопросов, я поняла, что это его первая жена, и мне не удалось скрыть свое любопытство. Она была красивой и очень молодой — моложе меня. Ее чудесные волосы были зачесаны высоко вверх, поэтому лицо казалось маленьким, и на нем выделялись большие синие глаза. Выражение ее лица заворожило меня. Оно было таким, будто девушка умоляла помочь ей, будто она чего-то боялась.

Ричард сказал:

— Да, это Магдален.

— Магдален… — повторила я.

— Моя первая жена.

— Она умерла совсем молодой?

— Девятнадцати лет.

Меня охватило все то же, уже ставшее знакомым, неприятное чувство. Я не могла не представлять ее вместе с ним и знала, что это ощущение будет возвращаться.

— Она тяжело болела?

— Она умерла при родах.

— Значит, был и ребенок?

— Случилась двойная трагедия.

И вновь последовала не высказанная вслух команда: хватит говорить об этом.

«Ну что ж, — подумала я, — это понятно».

После этого мы пошли осматривать внешние строения, и меня просто восхитила конюшня. Осмотрев гумно, прачечную, винные погреба, я окончательно уверилась в том, что стала хозяйкой богатого поместья.

Я сказала:

— Мне надо написать письма матери и сестре и рассказать им о своем новом доме.

— Это необходимо сделать.

— А когда сестра выздоровеет, они смогут приехать к нам в гости.

— Обязательно, — уверенно подтвердил он, и я стала представлять себе их визит.

— С какой гордостью я буду показывать им все это! — воскликнула я.

Очень довольный, он сжал мою руку. После обеда мы оседлали лошадей и отправились на прогулку, так как он хотел, чтобы я познакомилась с окрестностями. Имение было небольшим: фамильные земли располагались в Камберленде, а Фар-Фламстед был всего лишь загородным домом солдата. Земли: огороды, сады, луга и еловая роща содержались в образцовом порядке.

Вечером, как и накануне, мы вместе поужинали. Как и накануне, мы разделили ложе под бархатным пологом.

Две недели мы провели по определенному распорядку. Каждое утро он отправлялся в библиотеку поработать, а я была предоставлена самой себе и прогуливалась по угодьям замка, составлявшим примерно десять акров. Здесь были розарий, пруд с рыбой, огород и сад с целебными травами. Я написала подробные письма маме и Берсабе. Матери я детально описала растущие здесь цветы и то, как сказывается на них более прохладный и сухой местный климат. Писать Берсабе оказалось труднее. Я слишком часто представляла ее лежащей в постели, где ей нужно было провести еще довольно длительное время, восстанавливая силы, по выражению матери, и поэтому мне казалось неудобным слишком подробно расписывать то счастье, которое я, несомненно, переживала, хотя вообще природа счастья такова, что ощущение счастья бывает обычно мимолетным, а если оно и длится в течение всего дня, то это — редкий день. То, что мне предстояло проводить ночи с мужем, меня уже не пугало, а скорее приводило в смущение. Об этой стороне супружеской жизни я никогда раньше не задумывалась, и мне постоянно казалось, что мужчина, обнимающий меня по ночам за красным пологом огромной кровати, — какой-то незнакомец, а не тот благородный, достойный, полный самообладания человек, который был со мной днем.

Я нежно любила его. Я никогда в этом не сомневалась, а то, что временами в своей дневной ипостаси он вдруг становился каким-то далеким, отстраненным, делало его еще более загадочным и привлекательным. Я живо представляла, как объяснила бы это мать: «Ты вышла замуж очень молодой. Если бы я была рядом с тобой, мы бы поговорили, и я объяснила бы все, что тебе предстоит. Тебя следовало подготовить. Но все произошло так быстро, так неожиданно, что тебе пришлось немножко поплутать в потемках. Не бойся.

Ты любишь его, а он любит тебя. Ты его слегка побаиваешься, поскольку он занимает высокий государственный пост. Ну что ж, это хорошо, когда мужа уважают…»

Интересно, чувствовала ли она то же самое с моим отцом?

Конечно, если бы рядом со мной была Берсаба, я могла бы поговорить с ней. Но заставить себя изложить на бумаге самые потаенные мысли даже в письме к ней я не могла.

После обеда, когда Ричард заканчивал работать, мы отправлялись на верховые прогулки. Ему нравилось показывать мне окрестности. Он прекрасно знал природу и особенно любил деревья. Указывая на дерево какой-нибудь породы, он подробно рассказывал о нем; а вокруг Фламстеда росло множество самых разных деревьев. Прогулки с Ричардом немного смахивали на урок ботаники. Например, он останавливался возле ручья, где росли ивы.

— Видите, как они любят мокрую землю, — показывал он. — Смотрите, корни почти погружены в воду. Это мужское дерево — у них с женским разные цветки Вы, должно быть, видели, как весной на этих деревьях распускаются пушистые серебристые почки. Так вот, у мужских деревьев кончики почек золотистые, а у венских — зеленые. Когда они в цвету, их ветви словно усеяны комочками светлой шерсти.