Памела Джонсон - Кристина

Теперь мне кажется, что последние дни моей свободы то мелькали мимо, как сумасшедшие, то тянулись невыносимо медленно. Иногда, особенно когда я просыпалась при первых лучах рассвета, я испытывала такое чувство страха, что мне хотелось удержать неуловимое время, скупо отсчитывать его минута за минутой, замедлить его бег. Иногда же время казалось мне бесконечным. Но вот наступил важный день в моей жизни и пронесся мимо, непонятный и незапомнившийся.

Свою свадьбу я встретила, терзаемая сомнениями и в то же время замирая от радости обманчивых надежд. Сейчас мне кажется, что все утверждения, будто день свадьбы «незабываем», являются чистейшим заблуждением, во всяком случае если речь идет о двух непосредственных участниках ее. Они слишком стремятся осознать важность этого критического в их жизни события, чтобы оставалось место для других эмоций; они ничего не видят, кроме калейдоскопического мелькания деталей. И наиболее определенным из всех чувств, знакомых им в этот момент, является чувство удивления и неожиданного разочарования от того, что они в сущности не способны проникнуться радостью этого события и вся значимость его ускользает от них, оседая где-то в далеких уголках памяти. На своей собственной свадьбе в церкви Святого Варнавы в теплый золотисто-желтый осенний день я обнаружила, что все мое внимание сосредоточено только на туфельках, которые подарила мне Каролина, на зеленых атласных туфельках, которые мне потом никогда не пригодятся, но которые в тот момент означали для меня понимание и дружбу. Я еще больше теперь любила Каролину. Мысль о ней успокаивала меня.

Я не думаю, что в день свадьбы я выглядела лучше, чем обычно. Это еще одно из распространенных заблуждений — считать, что девушка краше всего в день своей свадьбы. Обычно это далеко не так. Она слишком волнуется, у нее напряженный и испуганный вид. Перед зеркалом ее охватывает фантастическая надежда, что произойдет чудо и ей удастся выглядеть сегодня такой красивой, как никогда. Но надежда не сбывается. Несмотря на все усилия, из зеркала на нее смотрит все то же знакомое обыкновенное лицо, которое ничуть не хуже и не лучше, чем всегда. Обманутая, она не без вызова решает: «Пусть принимают меня такой, какая я есть, без всяких прикрас». Но к тем линиям, которые уже проложило на ее лице беспокойство, прибавляется еще одна — тень обманутого тщеславия.

Во время приема, устроенного в квартире тети Эмили (помню, что ее квартирка показалась мне переполненной, как танцзал), вначале я испытывала лишь беспокойство хозяйки, озабоченной тем, чтобы никто из гостей не остался без еды и питья.

— Счастлива? — шепнул мне Нэд. Конечно, я не чувствовала себя несчастной. Просто я казалась себе какой-то чужой. И все же по мере того, как время шло, где-то во мне зашевелилось самодовольство. Я — замужняя женщина, говорила я себе, а мне нет еще и двадцати. Стыдно признаться, но мысль, что я вышла замуж раньше Айрис, доставляла мне удовольствие. Мне очень хотелось написать мое новое имя. И когда Нэд, забыв обо всех, вдруг посмотрел на меня с нескрываемой нежностью и любовью, я тоже любила его.

День состоял из каких-то странных провалов. Мне казалось, что время вдруг исчезает, как исчезает оно в летний полдень на лугу, когда тебя внезапно сморил сон и тут же снова приходит пробуждение. Иногда я испытывала удивление и легкую обиду, когда замечала, что разговор с Нэда и меня переходил на другие темы. Так много лет спустя, в театре, где шла пьеса моего друга, я с удивлением слушала, как в антрактах публика говорит о чем угодно, только не о новой пьесе; не было о ней разговора и после спектакля, когда занавес опустился в последний раз и толпа зрителей хлынула на Сент-Мартинс Лейн.

Я услышала шепот Нэда:

— Мне кажется, через десять минут мы можем сбежать.

Я разрезала торт. Мистер Скелтон читал вслух множество телеграмм; почти все они были от друзей Нэда. Я получила нежную, чуть обиженную телеграмму от Айрис: «Прими пожелания самого чудесного счастья от старого неприсутствующего друга». Вторая телеграмма была от Возьмем Платона; телеграфистка основательно все напутала, но я поняла, что телеграмма гласила следующее:

«Cras amet qui nunquam amavit»[27].

Мистер Скелтон не прочел ее вслух, а со словами:

— Непонятно вдвойне, — передал Нэду.

Тот отдал ее мне.

— Не думаю, что Возьмем Платона в будущем станет моим желанным гостем, — сказал Нэд.

Я огорчилась. Похоже было, что не многие из моих друзей смогут рассчитывать на это.

Кто-то шепнул мне, что приехала машина, и чутье свадебных гостей подсказало всем, что мы готовы их покинуть.

Нас окружили, чтобы сказать последние слова прощания. А затем словно бы ничего и не было, гости куда-то исчезли, и мы с Нэдом остались одни.

— Бедная Эмили. Она плакала, — сказала я.

— На свадьбах всегда плачут. Какая свадьба без слез?

— Она выглядела такой одинокой.

— Глупости. Ведь мы не уезжаем в какое-нибудь Тимбукту.

Такси везло нас по знакомым улицам, через знакомую равнодушную толпу.

— Не будь такой озабоченной, — сказал Нэд. — Я очень люблю тебя.

В поезде мы были одни в купе. Нэд обнял меня за плечи. Мы смотрели в окно. Тень от паровозного дыма плыла над полями и напоминала вереницу голубых ангелов, которые, взявшись за руки, улетают в небо. Мне хотелось чувствовать себя взволнованной, но я была спокойна.

— Я взвалил на свои плечи ужасную ответственность, — сказал Нэд.

Я спросила, понравилась ли ему свадьба.

— Все закончилось так быстро, что я не успел опомниться.

Я согласилась с ним, это отсутствие свадебных впечатлений немного сблизило нас.

— Не смей выглядеть такой обеспокоенной.

Я заверила его, что ничуть не беспокоюсь.

Мы намеревались провести неделю в Борнмуте. О Париже пока не может быть и речи, сказал Нэд, поскольку дела идут хуже, чем он ожидал. Но он надеется, что скоро все наладится и тогда весной мы сможем поехать за границу.

Весной, подумала я, нет, этого никогда не будет. Это непредвиденное, неразумное вмешательство действительности настолько опечалило меня, что слова сомнений чуть было не слетели с моих губ.

— Весной мы сможем совершить более длительное путешествие, — добавил Нэд. — А сейчас я могу оставить контору только на неделю, не больше.

Когда Нэд расписался в журнале гостиницы и я увидела свою новую фамилию, я почувствовала легкое беспокойство и даже обрадовалась этому: я не хотела все время оставаться безучастной — это было нехорошо. Но чувство беспокойства быстро прошло. Оставшись с Нэдом наедине в номере, из окна которого был виден лишь кусочек моря (так непохожего на те бескрайние просторы, напоенные запахом апельсиновых рощ, какие представлялись мне в моих мечтах), я поцеловала Нэда и принялась разбирать чемоданы. Нэд сидел на краешке постели и следил за мной. Я чувствовала, как его взгляд скользнул с моего затылка по спине вниз. Мне казалось, что мои движения очень экономны и спокойны. Глядя на них, Нэд должен понять, что я буду хорошей хозяйкой.