Кэтти Эмерсон - Слияние истерзанных сердец

– Кто тебя растирал?

– Не знаю.

– Все ясно. Что-то подсыпали тебе в вино за ужином, а потом использовали записи твоей матери, чтобы чем-то затуманить тебе мозги. На тебе нет ни синяков, ни царапин, значит, ты все-таки сама спустилась по лестнице, а потом потеряла сознание.

– Кто-то был на балконе.

– После того как все ушли в церковь?

Ник отодвинулся, чтобы заглянуть ей в лицо. Она помедлила, радуясь, что он не выпускает ее руку из своей.

– Наверное, мне приснилось, но мне показалось, что там кто-то стоит и смотрит на меня, когда я уже лежала на ступеньках.

Она постаралась еще напрячь память, но безрезультатно.

– Кто, Томазина?! Кто приходил к тебе?

– Не знаю.

– Кто-то в плаще с маской Смерти вместо лица?

Томазина не знала, то ли ей плакать, то ли смеяться, потому что не поняла, шутит Ник или издевается над ней.

– Я тебя не виню за то, что ты мне не веришь. Этот человек должен был прийти потайным ходом, потому что дверь была закрыта.

Ник поежился и встал, опершись одной рукой о стену над ней.

– Потайной ход был открыт, это несомненно, человеком, который хранит остальные страницы из книги твоей матери.

– Я везде их искала. И мамино письмо тоже. Тебе миссис Марджори рассказала, что Фрэнси его нашла?

– Да. Ты действительно везде смотрела?

– Во всех комнатах. – Она покраснела, вспомнив сцену в спальне Майлса. – Я даже помешала любовному свиданию Фрэнси и Майлса.

– А… Теперь понятно.

– Что понятно?

Он отвернулся, словно его что-то очень заинтересовало на другой стене.

– Понятно, почему ты такая выскочила из его спальни.

– А почему же еще? – У нее округлились глаза от догадки. – О нет, Ник, нет, нет! Ни за что!

– Теперь знаю.

– Знаешь? Что?

Он придвинулся к ней поближе и улыбнулся.

– Томазина, я был в Лондоне. Теперь я знаю, как ты там жила. Кому угодно могла понадобиться книга твоей матери, но только не тебе.

Томазина, ничего не понимая, уставилась на него.

– Ты мне веришь только потому, что расспрашивал обо мне чужих людей?

Ей стало больно и обидно до слез.

– Ну же, Томазина, не плачь, ты не понимаешь. Я…

– Я все понимаю. – «Какая горькая правда», – подумала она. – Где ты собираешься сегодня спать?

– В своей постели.

– И тебе нужно мое тело?

– Томазина, ты же знаешь, но если…

– Ага, теперь я поняла. Поначалу ты хотел меня, потому что не мог превозмочь страсть к моей матери. Ведь у меня ее тело. Ты сам это говорил, и тебя это возбуждало. Я была нужна тебе вместо нее, а теперь я стала предпочтительнее, потому что я не ведьма. Слабенькое утешение!

– Томазина, я…

Она отвернулась к стенке.

– Уйди, Ник.

– Но…

Вернулась Марджори, и он замолчал.

– Оставь ее, сынок. Дай ей время прийти в себя.

– Он ушел?

Она ощущала одновременно облегчение и разочарование, а когда отчаяние готово было поглотить ее, на помощь пришла Марджори:

– Ненадолго. Поворачивайся и ешь.

Она принесла обещанный Ником сыр и черный хлеб, который Томазина очень любила в детстве.

– Мы поговорим завтра, – сказала Марджори, когда с хлебом и сыром было покончено. – Ник тебя не побеспокоит, ведь рядом Иокаста.

– Когда-то я готова была принять его на любых условиях, но с тех пор столько всего случилось… – прошептала Томазина. – Я не уверена, что смогу жить, постоянно одергивая себя, как бы он не подумал, что я дочь моей матери. Если он верит только чужим людям, как я могу надеяться, что он опять не заподозрит меня в чем-нибудь?

У Марджори не было ответа на этот вопрос, и она ушла, посоветовав Томазине еще поспать.

Когда Ник вернулся вечером, первое, что он услышал, – это смех его дочери. Она и Томазина сидели в саду и были чем-то очень заняты, поэтому не заметили его.

Ника это обрадовало так же сильно, как раньше огорчало, потому что он получил возможность понаблюдать за любимыми без помех. Томазина держала в руках палочку, которой выводила на земле буквы. Девочка смеялась потому, что в странных знаках, нарисованных Томазиной, видела что-то интересное.

– Змея! – воскликнула она, показывая на «S». Томазина вывела еще «Т» и «А».

– Все вместе они читаются как IOKASTA. Ну, давай! Попробуй сама.

Томазина дала ей палочку, и Иокаста, высунув от старания язык, тоже стала писать на земле.

Они по-настоящему нравились друг дружке. Ник это понял сразу. Иокаста полюбила Томазину с первой же встречи. Как же он был слеп, ведь в Томазине совсем ничего нет от ее матери…

Он перебрал в голове все, что случилось за это время, все свои несправедливые обвинения, подумав, что если он и не сразу разделался с заблуждением, то по крайней мере навсегда. Теперь надо добиться, чтобы Томазина его простила и опять поверила ему.

Может быть, уже слишком поздно? Эта мысль была для него мучительна. И все же! Он так часто испытывал ее любовь, что, может быть, от нее уже ничего не осталось?

– Ой, папа! – закричала Иокаста, заметив отца. – А я умею писать свое имя!

Томазина неуверенно подняла голову. Прежде чем Ник успел сказать хоть слово, она отвернулась, боясь, как бы он не отругал ее за то, что она проводит время с его дочерью.

«И в этом я тоже должен винить только себя самого».

Он взял Иокасту на руки и похвалил ее, не зная, как еще показать Томазине, что он чувствует.

Все дни и ночи, что Томазина провела в доме Ника, сохранялась иллюзия мира и покоя, несмотря на их трения между собой, которые, к счастью, они легко преодолевали. Гармония была нарушена на четвертый день, в четверг, когда Марджори, едва Ник и Иокаста вышли за дверь, сказала:

– Ночью будет полная луна. Я хочу пойти на сборище в Гордичский лес.

Томазина удивилась и испугалась, когда Марджори пересказала ей все, что слышала от Дороти Джерард.

– Я обязана положить этому конец, – заявила она. – Кто-то опробовал на тебе мазь, а ведь если бы ее было больше, ты могла бы умереть. Не хочу, чтобы мои друзья и соседи подвергались опасности! Теперь эти сборища вовсе не невинны. Впрочем, наверное, и раньше все было не так просто, как мне казалось.

– Ими руководила моя мать, а она никогда ничего не делала без умысла.

– Плохо, что они стали вызывать духа, но надеюсь, он больше не появится.

– Почему?

– Скорее всего, духом был Ричард Лэтам. Кому еще понравится морочить доверчивых женщин?

– Майлсу.

Томазина еще никому не рассказывала, что она нашла у него в комоде. И о своих подозрениях на его счет тоже.

– Если я его разоблачу – может быть, мы узнаем наконец всю правду.

– Вы подвергнете себя опасности.

– Одному Лэтаму я позволила выйти сухим из воды, боясь за свою семью, но второму я не могу этого позволить.