Вирджиния Линн - Непокорная пленница

— Каттер…

Голос был похож на рыдание; Каттер вдавил ее в угол между согнутыми коленями и плоским животом, чтобы она ощутила его жар. Он прерывисто дышал, голос срывался.

— Уитни, посмотри на меня. — Она отвернулась, не желая смотреть на четкие линии его тела. — Тигриные глазки, посмотрите на меня — или ты боишься?

— Боюсь, — с силой сказала она в раскаленное пространство между их телами, и Каттер засмеялся.

— А я думал, ты ничего не боишься, — пошутил он и слегка отодвинулся — между ними прошелестел ветерок. Он приподнял ей подбородок, она была вынуждена встретиться с ним глазами, зелеными и текучими от желания. — Тебе нечего бояться. До сих пор я не причинял тебе вреда… как мог бы, — быстро добавил он, увидев протест в ее глазах, — а сейчас совсем не хочу как-то обидеть.

Он взял обе кисти в свою руку, провел ими по своей груди, вниз по животу, потом еще ниже. Уитни услышала, как он захлебнулся, когда она провела по нему рукой.

— Ну вот, — сказал он, когда снова обрел возможность говорить, — не так уж плохо, верно?

Она кивнула, спутанные волосы пощекотали ему подбородок, он расцепил пальцы, державшие ее руки, и слегка подвинулся. Подумал: бедный тигренок, она все еще боится. Странно, но он чувствовал себя так, как будто сам впервые испытал страсть. Это было удивительное чувство: прилив жара, от которого он содрогался, вызывал желание доставить ей удовольствие. Он надеялся, что она простит его за то, как он себя повел, когда она в первый раз хотела поведать ему свои страхи. Тогда он не стал слушать, но сейчас был весь внимание…

Золотистые глаза Уитни были полузакрыты, из-под век чувственно поблескивали глаза, а губы приоткрылись — влажные, опухшие от его поцелуев; тонкие брови изогнулись.

Она неуверенно обняла его, не зная, что с ним делать;

Каттер стал водить руками по ее телу в медленном, эротическом ритме, массируя и ожидая реакции. Когда у нее участилось дыхание, он раздвинул ей бедра и опустился между ними, прижавшись губами к губам, чтобы заглушить протест.

Уитни прогнулась, она хотела его, но не знала, как он ее хочет — о, она понимала, что как мужчина женщину он ее хочет, но хочет ли он ее вообще? Ее душу и всю ее? И почему это сомнение не уменьшает желание? Он может дать ей облегчение… Все страхи отлетели перед лицом этой пытки, сжигающей изнутри, так что она могла думать только о Каттере — как Каттер ее держит, как руки Каттера ее ласкают, как тело Каттера избавляет от трепещущей боли…

Каттер медленно продел пальцы сквозь ее пальцы, завел ей руки за голову и опустился. Минувшие два месяца он боролся с неистовой потребностью, переполнявшей тело, и сейчас тревожился, что может накинуться на нее слишком стремительно. Что в этой женщине такого, что она захватила его целиком? У него было десять, нет, сто других женщин, но никогда он не чувствовал такого яростного желания, как сейчас.

Чувствовать ее теплое тело под собой было пыткой, и когда он скользнул в ее струящийся бархат, он ощутил неведомый ранее пьянящий натиск. Он замер на мгновение, боясь шелохнуться, но потом начал медленно качаться, и когда ускорился, ее бедра стали подниматься ему навстречу. Он старался сдерживаться, пока не услышал ее крик — она конвульсивно обхватила его руками, горячо дыша в щеку. И через мгновение он соединился с ней, прерывисто и тяжело дыша, как и она.

Не выходя из нее, Каттер повернулся на бок, прижимая ее к себе за содрогающиеся плечи.

— Что случилось, тигренок? — проговорил он ей на ухо.

— Каттер… я и не знала… никто не говорил мне…

Стараясь успокоить дыхание, Каттер терпеливо спросил:

— Чего не говорил?

— Что такое может быть!

Сквозь волосы донеслось чуть ворчливо:

— Я пытался тебе сказать.

После небольшой паузы она подтвердила:

— Да, кажется, пытался. — Она приподняла голову и посмотрела в затуманенные страстью глаза. — Жаль, что я не слушала. Сколько времени мы потеряли! — Она засмеялась, и Каттер улыбнулся.

Через какое-то время он проговорил, перемежая слова движениями:

— Посмотрим, сможем ли наверстать…

Камин догорел, но пламя страсти все разгоралось. В комнате стало темно, потом солнце позолотило небо, и длинные тени пролегли по полу, и только тогда любовники заснули, изможденные и ослабевшие.

Глава 17

— Каттер, расскажи еще раз про цветы.

Уитни лежала, положив голову в ямку между его грудью и плечом; легким постукиванием она пустила пальчики танцевать на гладкой коже его живота, и когда он коротко вздохнул, улыбнулась.

— Про какие цветы? — услышала она ленивый, сонный голос.

— Про сексуальные цветы в патио твоей матери.

Его грудь затряслась от смеха.

— А, эти. Что ты хочешь про них узнать?

— Ну, ты говорил про тычинки, пестики, бутоны и все такое.

— Ах да, вспомнил. Меня вдохновил твой вид: мечтательный взгляд и огромный белый цветок возле лица. — Он помолчал, потом заговорил занудным учительским тоном:

— В бутонах… — он спустил палец с живота Уитни ниже, к складке, где вился нежный пушок, — прячутся пестики и тычинки, без которых невозможно оплодотворение. — Пальцы пробежались по округлости, и он почувствовал, что Уитни задрожала. — Процесс оплодотворения этим не исчерпывается, часто для опыления требуется помощь. — Он навалился на нее всем телом, а рука продолжала свои ласки внизу, посылая по всему телу вибрации. — Иногда, — голос сорвался, дыхание участилось, — его осуществляют насекомые или птицы, которые переносят пыльцу с цветка на цветок… — Господи! Что ты делаешь? Я думал, тебе нужен урок ботаники.

— По-моему, я предпочту биологию, — томно сказала она. Ее руки крепко держали его оружие, она с некоторым удовлетворением слушала, как у него учащается дыхание. — Какой ты легкий, Каттер, — прошептала она ему на ухо, когда он наклонился и стал жарко целовать ее в шею, потом захлебнулся и провалился в нее. Она обхватила его за шею и крепко скрестила ноги за его спиной.

Одеяло упало на пол, белые простыни сбились, солнце освещало половину перины, только жар этого момента, только кожа на позвоночнике и мышцах имели значение, только пронзительное ощущение соединения обостренных осязаний, когда время и место вихрем завертелись в ослепительной страсти.

Уитни все еще не пришла в себя от открытия, что кульминация может быть не болезненной, а восхитительно изысканной, что эта встреча тел — самое чудесное, что у нее когда-либо было. Ей требовалось, чтобы Каттер был еще ближе, еще глубже, как будто иначе она его потеряет. Жуткие видения, преследовавшие ее раньше, исчезли, ушли в ад, где им и место, и заменились сладостной страстью Каттера, его губ, рук и тела.