Сюзан Кубелка - Сброшенный корсет

Я промолчала.

— Я твержу уже в сотый раз: тут что-то не так. В отеле никогда еще ничего не пропадало, и в печку она не могла попасть, прислуга проверяет весь мусор, перед тем как сжечь… Я хочу знать, что происходит…

Сразу после венгерского ужина Эрмина опросила всех горничных. Искали всюду, в красном салоне все перевернули вверх дном несколько раз, и в Айхберге я приняла решение: Габор должен вернуть мне подвязку, чтобы наконец-то наступил покой.

Лошадям в лесу было не по себе. Но когда он остался позади, животные обрадовались и бодрым галопом с веселым ржанием понеслись по равнине вниз. Светило солнце, цвели липы, воздух был напоен их сладким ароматом. Вот вдали показался Тиллисбург, с мощными стенами и башнями — картинка из книги сказок.

С трудом переводя дыхание, мы спешились на берегу небольшого ручья и оставили лошадей пастись на лугу. Только я успела подумать, как же нам удастся поговорить наедине, как все моментально уладилось.

Принцесса повернулась к нам со словами:

— Вам много надо сказать друг другу. Я пойду минут пять погуляю. Ведите себя как подобает. Я полагаюсь на вас.

Мы уселись на плоские камни под старыми ивами, Габор галантно помог мне, потом, положив хлыст в траву, взял меня за правую руку.

— Я сразу приступлю к сути дела, — начал он, и голос его звучал очень мягко. — Пожалуйста, не пугайтесь. Но я предполагаю… Вы наверняка слышали… что я ожидаю визит. Вам говорили об этом?

— Да, говорили, — я уставилась на белый камень.

— Пожалуйста, взгляните на меня. Вам сказали, что речь идет о моей нареченной?

— Именно так.

— Все это неправда, — решительно заявил он. — Не верьте, пожалуйста, ни одному слову. Позвольте, я все объясню. Фогоши — моя соседка. Наши родители в хороших отношениях друг с другом. Детьми мы часто виделись. Родители ходили друг к другу в гости, встречались весной и осенью. Но, во-первых, мы еще не обручены.

А во-вторых, и это самое главное: я не хочу Эльвири, и Эльвири не хочет меня. Никогда я не возьму ее в жены. И она не хочет меня в мужья, — Габор сжал мне руку. — Что вы на это скажете?

Я ничего не ответила. Но сразу повеселела, и надо же, скованность моя исчезла.

— Вы должны мне верить, — настойчиво продолжал Габор. — Или вы думаете, я лгу?

— Нет, конечно. А какая она?

— Кто?

— Эта Фогоши.

— Ах, Фогоши. Ну, какая… Я как-то даже и не задумывался об этом, она… абсолютно нормальная.

— Красивая?

— Красивая? Мой старик сказал бы, слишком толста и слишком худа, но так говорит он о каждой. Видите ли, мы знаем друг друга с детства, Эльвири просто всегда была, я видел и не видел ее одновременно, в отличие от вас. Я закрываю глаза и вижу ваш образ. Совершенно отчетливо. Я мог бы описать вас любому художнику, и он сделал бы точный портрет. Я помню, как вы выглядели в первый раз, на вас было прелестное светло-голубое платье. В феврале этого года… но вы тогда были ребенком…

— Ага.

— А теперь уже нет, — быстро добавил Габор, — вы выросли.

— Благодаря тренировкам в манеже.

— Боже мой, конечно, — сказал он, чувствуя за собой вину. — У нас, венгров, в ходу крепкие выражения, а кавалерийский жаргон тоже не поэзия, папенька же мой верит в суровую школу…

— Да, развлечением это не назовешь.

— Мне тоже это не по душе. Я страдал вместе с вами. Меня бросало в пот. Но вы были великолепны. Я горжусь вами. И все это было не напрасно. Знаете, что сказал мой отец? Когда ему пришла идея с этим казарменным тоном? Он сказал: «Теперь мы подвергнем ее испытанию. И если она его выдержит, то станет одной из нас».

— А что это значит?

— Это может значить только… это как обещание. Что он даст нам свое благословение… в случае, если мы… вы и я… если мы… захотим заключить союз. Знаете, я слышал — то есть, мне сказала ваша тетушка, — это было щекотливое дело, что у вас нет залога. А я тоже не имею состояния, к сожалению. Вот в чем проблема. И тогда мне пришла идея со второй наездницей.

— Это ваша идея?

— Ну да. Я подумал, должно что-то произойти. Я посоветовался с Аттилой. А тот рассказал мне о Косанике, одну ужасную историю за другой. Так что теперь мы убьем двух зайцев одним ударом. Папа́ тут же воодушевился и теперь взвинчивает ставки в пари, для этого есть лишь одна причина… — он поднес мою руку к своим губам и почтительно поцеловал кончики пальцев, один за другим, не спуская с меня глаз, — это имеет… только один… смысл: залог.

— Но как…

— Если дело пойдет так дальше, то составится приличная сумма.

— И что тогда?

— Когда?

— Если мы выиграем, и ваш папа́ выиграет залог?

— Что случится тогда? Моя дорогая Минка, — Габор счастливо засмеялся, — тогда мы получим отцовское благословение, подадим прошение императору и объявим о нашей помолвке. Вы откажетесь от пансиона, останетесь в Эннсе и будете ждать меня. То есть… — Он поколебался. — Я давно хотел спросить вас… Я вам нравлюсь?

— Очень!

Габор покачал головой:

— Глупый вопрос. Конечно, я вам нравлюсь. Но скажите, только честно, вы относитесь ко мне по-особенному?

— Да, — ответила я без колебаний.

А во-вторых, и это самое главное: я не хочу Эльвири, и Эльвири не хочет меня. Никогда я не возьму ее в жены. И она не хочет меня в мужья, — Габор сжал мне руку. — Что вы на это скажете?

Я ничего не ответила. Но сразу повеселела, и надо же, скованность моя исчезла.

— Вы должны мне верить, — настойчиво продолжал Габор. — Или вы думаете, я лгу?

— Нет, конечно. А какая она?

— Кто?

— Эта Фогоши.

— Ах, Фогоши. Ну, какая… Я как-то даже и не задумывался об этом, она… абсолютно нормальная.

— Красивая?

— Красивая? Мой старик сказал бы, слишком толста и слишком худа, но так говорит он о каждой. Видите ли, мы знаем друг друга с детства, Эльвири просто всегда была, я видел и не видел ее одновременно, в отличие от вас. Я закрываю глаза и вижу ваш образ. Совершенно отчетливо. Я мог бы описать вас любому художнику, и он сделал бы точный портрет. Я помню, как вы выглядели в первый раз, на вас было прелестное светло-голубое платье. В феврале этого года… но вы тогда были ребенком…

— Ага.

— А теперь уже нет, — быстро добавил Габор, — вы выросли.

— Благодаря тренировкам в манеже.

— Боже мой, конечно, — сказал он, чувствуя за собой вину. — У нас, венгров, в ходу крепкие выражения, а кавалерийский жаргон тоже не поэзия, папенька же мой верит в суровую школу…

— Да, развлечением это не назовешь.

— Мне тоже это не по душе. Я страдал вместе с вами. Меня бросало в пот. Но вы были великолепны. Я горжусь вами. И все это было не напрасно. Знаете, что сказал мой отец? Когда ему пришла идея с этим казарменным тоном? Он сказал: «Теперь мы подвергаем ее испытанию. И если она его выдержит, то станет одной из нас».