Евгения Марлитт - Вересковая принцесса

— Ничего подобного! — заверила я его. — Не там! Они же запечатаны!

Я увидела, что лицо принцессы до самых корней волос залилось румянцем. Она взяла обеими руками стебель распустившейся гортензии, стоявшей рядом с ней на столике, и склонила к нему лицо, вдыхая аромат цветов.

— До сих пор запечатаны? По какой причине? — после мгновенной паузы спросила она камергера. — Разве его брат — не единственный наследник?

Господин фон Висмар пожал плечами. Он заверил, что не знает подробностей; всё это давно забытая история, и имя Клаудиус не звучало при дворе с тех самых пор, как господин фон Зассен открыл собрание античностей в старом торговом доме.

— Печати должны оставаться на дверях до скончания времён, — сказала я робко — я очень хорошо помнила о своей вылазке, и мне было стыдно; но мне не хотелось оставлять вопрос принцессы без ответа. — Такова была воля покойного; поэтому господин Клаудиус не потерпит, если к печатям кто-нибудь притронется, ведь он такой строгий, ужасно строгий!

— Ну, это звучит так, как будто вы перед ним робеете, моя маленькая сударыня! — засмеялся камергер.

— Я робею? О нет! — возразила я сердито. — Я его не боюсь, больше совершенно не боюсь!.. Но я не могу его терпеть! — вырвалось у меня.

— Как, такая решительная антипатия в сердце, которое любит на пустоши всё, у чего есть душа? — воскликнула, улыбаясь, принцесса. — Ах, оставьте, я не могу себе представить, что ваша немилость так уж серьёзна! — добавила она. Она наклонила голову и поглядела на меня лукавыми глазами.

Она мне не верит — как меня это рассердило! Меня снова охватила давешняя злоба.

— О, этот человек никого не любит, никого на всём белом свете, это так и есть! — живо вскричала я. — Ему милы только две вещи: работа — говорит Шарлотта, — и его большая, толстая бухгалтерская книга… У него есть цветы, огромное количество цветов, в котором мог бы зарыть свой противный дом, но в комнате, где он от зари и допоздна сидит и работает, он не терпит ни одного зелёного листочка… С часами в руках он ругает своих людей, если они хоть на минуту опаздывают в это отвратительное воронье гнездо, а по ночам разглядывает звёзды на небе — только потому, что он может их посчитать, как талеры на своём столе. Он жадный и никогда не подаст бедняку милостыню…

— Стоп, дитя моё, — перебила меня принцесса, — тут я должна возразить! У бедняков нашего города нет лучшего друга, чем он, хотя он и помогает несколько причудливым образом, а также категорически отказывается вносить своё имя во всякого рода списки добровольных пожертвований.

Какой-то момент я поражённо молчала.

— Но он жестокосерден и холоден как лёд по отношению к — к Шарлотте, — сказала я быстро, — и считает, что он всё знает лучше всех.

— Хорошенький перечень грехов! — засмеялся камергер. — Кстати, господин Клаудиус недавно показал, что он действительно понимает кое в чём лучше других, — повернулся он к принцессе. — Наш ловкий граф Целль наконец-то сел в лужу, к нашему всеобщему удовлетворению; его Дарлинг, которого он привёз из последней поездки, — бесспорный красавец, но злобное и коварное животное; некоторые даже утверждают, что это цирковая лошадь — такие странные у него повадки. Целль страшно хотел снова от него избавиться; в нашем кругу никто, конечно, не клюнул на эту удочку, но мы, из уважения к Целлю, проявили сдержанность, чтобы не отпугнуть других покупателей… Юный лейтенант Клаудиус загорелся приобрести животное, а некоторые добрые друзья Целля очень правдоподобным образом поддержали его в этом решении, но дядя посмотрел на Дарлинга, и — отказал. Что оказалось к лучшему для молодого человека, поскольку час назад этот конь сбросил сына банкира Тресселя, который его купил и который очень хороший наездник, — сбросил и прошёлся по нему копытом.

— Я хочу сказать, господин фон Висмар, эта так называемая сдержанность в вашем кругу меня чрезвычайно огорчает, и пусть граф Целль побережётся при своём следующем визите ко двору! — воскликнула принцесса, и её большие блестящие глаза горели от возмущения. — Это падение будет иметь серьёзные последствия?

— Вряд ли, — пролепетал Камергер. — Я прошу вашу светлость успокоиться и подумать, кто сидел на коне, — добавил он, улыбаясь и легонько покашливая; — здоровая кровь и совсем другая костная масса, такого человека нелегко убить; пара шрамов и синяков — и дело забудется.

— Вы говорили о некой Шарлотте в доме Клаудиусов, — обратился ко мне господин фон Висмар, который, видимо, почувствовал, что он зашёл слишком далеко. — Это такая видная, красивая молодая девушка?

— Не правда ли, Шарлотта красавица? — счастливо перебила его я — я сразу простила ему его ребячливые манеры только за одно это слова.

— На мой вкус, немного слишком монументальная, слишком эмансипированная и вызывающая, я встретила её как-то раз в женском собрании, — сказала принцесса скорее камергеру, чем мне. Значения слова «эмансипированный» я не поняла, но я услышала осуждение в её голосе, и это глубоко меня задело и огорчило. — Странные, однако, отношения в доме, — продолжала она. — Что подвигло Клаудиуса усыновить детей неизвестного француза?

Господин фон Висмар снова пожал плечами.

— И при этом усыновлённые нисколько не благодарны за это усыновление, — воскликнула фройляйн фон Вильденшпрунг. — Эта Шарлотта постоянно злобно сопротивлялась имени Клаудиус, на её тетрадках стояло Мерикур, и пансионерки старались обращаться к ней по этому ненавистному имени так часто, как только возможно, — единственно чтобы увидеть её гневно сверкающие глаза!

— Ах, вы знакомы с молодой девушкой, Констанция? — спросила принцесса.

— Насколько хорошо, насколько могут знать друг друга сведённые в одно место пансионерки из разных кругов, ваша светлость, — ответила придворная дама, равнодушно пожимая плечами, что воспламенило мою кровь. — Мы были два года в одном и том же дрезденском институте… По возвращении сюда она пыталась возобновить нужные знакомства и сразу же нанесла мне визит…

— Ну и?.. — спросила принцесса, когда молодая дама в какой-то момент умолкла.

— Папа посчитал, что это знакомство не для меня, поэтому я её опередила и вернула визитку…

Она внезапно замолчала, повернулась и сделала очень глубокий и очень грациозный реверанс. В сопровождении моего отца и двух других господ в салон вошёл красивый молодой господин с очень серьёзным лицом — это был герцог.

Принцесса приветствовала его тепло и сердечно, как мать; затем она представила меня. Мне больше не нужно было какого-то особенного мужества, чтобы взглянуть на его светлость и спокойно ответить на его дружелюбные вопросы; я вдруг стала чувствовать себя намного свободнее на «дворцовой почве»; видимо, «маргаритка» стала увереннее держать голову, поскольку мой отец очень удивлённо посмотрел на меня и внезапно ласково провёл рукой по моим волосам.