Ширл Хенке - Упрямица

– Папа, ты согласишься поужинать сегодня с нами? Мы так соскучились по тебе.

– Я решила не устраивать парадных трапез, пока мы все заняты работой вне дома, – объяснила Мерседес. – Если ты пожелаешь, Лупе накроет тебе в обеденной зале.

Он не мог оторвать от нее глаз. Казалось, после недавнего купания она еще больше похорошела – кожа порозовела, волосы еще не просохли, но это придавало им особую прелесть. Мерседес надела к ужину простое, персикового цвета муслиновое платье с белой вышивкой. Мысли о еде мгновенно улетучились у него из головы. Ему было достаточно видеть ее, любоваться ею.

– Для сегодняшнего вечера это подходит, – пробормотал он.

Неизвестно к чему относилась сказанная им фраза – к предложению поужинать на кухне или к наряду Мерседес. Ник опустился на тяжелый сосновый стул, обвязанный для придания ему крепости полосками сыромятной кожи.

Они приступили к обильному ужину, обмениваясь краткими репликами о насущных делах, о погоде, о прогнозах на конец лета, благосклонно выслушивая иногда вмешивающуюся в разговор взрослых Розалию. Стороннему наблюдателю показалось бы, что перед ним счастливое семейство, погруженное в обычную рутину домашних забот. Но приближение ночи оказывало свое воздействие на Николаса и на Мерседес. Их внутреннее напряжение росло, придавая каждому произнесенному ими слову, каждому взгляду какой-то иной смысл.

Снаружи, в сумраке конюшни, между двумя мужчинами происходил разговор совсем иного рода.

– Я говорю, что он очень изменился. Порфирио прав. Мы сделаем так, как просит гринго, – высказался молодой вакеро.

Его пожилой собеседник затянулся сигаретой, слегка высветив свое морщинистое, иссеченное злыми ветрами лицо.

– Да, это так, дон Лусеро сильно изменился. Ты не знал его, когда он был мальчишкой. Сейчас его не узнать, но…

Юноша прервал старика:

– О его креольской спеси всем известно. Было время, когда он воротил нос от таких, как мы. А сейчас он ночует с нами у костра, ест ту же пищу и глотает пульке из общей бутылки, пущенной по кругу. Мы для него стали своими людьми. Война заставила его взглянуть на многое по-другому. Он оставил армию, потому что не мог больше служить узурпатору.

– Дон Лусеро недолго пробыл в армии, – поправил старший по возрасту своего молодого собеседника. – Он кончил тем, что завербовался в контргерилью, стал худшим из худших, наемным головорезом, императорским платным палачом.

Старик произнес эту тираду с отвращением, вспоминая, как «поработала» контргерилья в одной из ближайших деревень.

– Я не понимаю. Ты говорил, что тебе по душе тот человек, каким он вернулся в Гран-Сангре… – озадаченно проговорил Грегорио.

– Сегодня он такой, завтра может стать другим. Я не могу полностью довериться ему. Нужно время, чтобы убедиться, такой ли он, каким кажется.

– Но время не ждет. Я верю, что дон Лусеро поможет нам.

– Если он – дон Лусеро… – отозвался Хиларио многозначительно. – Если это кто-то другой, мы, вероятно, сможем больше положиться на него. Или, наоборот… меньше ему верить.

Когда супруг появился в дверях ее комнаты, Мерседес, увидев его отражение в зеркале, перестала расчесывать волосы, аккуратно положила щетку на туалетный столик и медленно обернулась к Лусеро.

Он пощупал рукой новую дверную раму и лукаво подмигнул жене.

Мерседес вспомнила, что сходное выражение было на лице плотника, приглашенного ею.

– Я распорядилась, чтобы починили дверь, – ограничилась она кратким объяснением.

– Но ты ее не заперла. Таким образом, наблюдается хоть и небольшой, но прогресс.

Николас шагнул в комнату.

– Я только что заходила к Розалии, – сообщила Мерседес, нервно смачивая языком пересохшие губы. – Ей очень понравилась сказка, которую ты ей читал.

– Скоро она сама научится читать. Но, по-моему, сейчас не время беседовать о сказках.

Желание исходило от него горячими, опаляющими ее волнами.

– Ты прав, – согласилась она. – Наша жизнь в браке не похожа на сказку, если только не вспомнить «Красавицу и Чудовище».

– А кто из нас кто? – усмехнулся он.

Подойдя, Ник ухватил ее за руку и легко потянул на себя, вынуждая подняться.

– Пора в постель, Мерседес.

Затем, к величайшей ее досаде и изумлению, он повернулся и самоуверенной походкой зашагал обратно в свою спальню, словно ожидая, что она засеменит вслед за ним, как послушная собачонка.

– Ты, кажется, уверен, что я последую за тобой по пятам? – холодно сказала Мерседес, на самом деле подавляя в себе порыв кинуться к нему, сорвать с его широких плеч почему-то кажущийся неуместным элегантный ночной халат.

Он задержался в проеме двери, обернулся к ней:

– Я не собираюсь еженощно затаскивать тебя силком в постель, которую ты поклялась перед алтарем делить со мной. Я хочу тебя именно сейчас, и ты это знаешь. Я уже объяснил, что положено, по поводу Сенси. Она не интересует меня ни в малейшей степени, и я впредь не намерен тратить на нее свои силы.

– И на меня тоже, – подхватила она с презрительной иронией, возмущенная его грубой откровенностью, а главное, чрезмерным мужским самодовольством.

Он усмехнулся, как заправский обольститель.

– О нет! Я собираюсь как следует потрудиться над тобой… и ради тебя израсходоваться без остатка. И это, надеюсь, будет не пустая трата. Иди сюда, – произнес он повелительно.

Мерседес покорно перешагнула порог спальни и скинула на ходу свой халатик.

На протяжении следующих нескольких месяцев они представляли собой образцовую супружескую пару, проводя дни в совместных трудах. Он занимался стадами, она – посевами, которые росли дружно благодаря оросительным каналам. Оба они уделяли внимание Розалии. Мерседес возилась с девочкой в знойный полуденный час, он – по вечерам. Девочка оказалась на редкость смышленой и за шесть недель освоила грамоту. За столом хозяин и хозяйка обычно обсуждали домашние дела и вели беседы о политике, ничем не отличаясь от любых супругов-гасиендадо в стране.

Но когда наступала ночь и они удалялись в спальню, то с ними происходила метаморфоза. Ник превращался в яростного агрессора, заявляя о своих супружеских правах на ее тело, а она противостояла ему, оставаясь холодной, но только на поверхности.

Она воспринимала исполнение своих супружеских обязательств как должное, но твердо решила подавлять в себе любую вспышку ответного пламени и не позволять мужу управлять ее чувствами.

Он применял обходные маневры, иногда вводил ее в искушение невероятной нежностью и добротой, тратил многие часы, лаская и дразня ее тело, которое часто предательски свидетельствовало, как трудно было ей сдерживаться в его объятиях. Иной раз он в раздражении овладевал ею поспешно, без всякой предварительной ласки, потом отворачивался и засыпал, а она лежала рядом с ним, уставившись в темноту и страдая от неутихающей внутренней боли, вызванной неудовлетворенностью. А что касается боли душевной, то она была еще мучительней.