Наталия Орбенина - Белый шиповник

Следователь сделал паузу, внимательно вглядываясь в лицо собеседника. При упоминании фамилии Верховских что-то неуловимое промелькнуло в лице Еремеева.

– Так я продолжу. Во время беседы князь Верховский повел себя очень странно. После того как в комнату вошла его тетка, он потерял разум и выбросился из окна.

– И что же? – с необычайной живостью поинтересовался Еремеев.

– Перелом шеи и мгновенная смерть. Однако, судя по всему, вы знакомы с семейством Верховских?

Ростислав Христианович отчаянно пытался понять, до какой грани лжи он может позволить себе дойти. Молчание затянулось.

– Я помогу вам, господин Еремеев, – доброжелательно продолжал гость, – полиция выяснила, что в молодые годы вы служили в одном полку со старшим Верховским, не так ли? И даже вроде бы были вхожи в дом?

– Да… – неуверенно подтвердил Еремеев.

Он не ожидал, что полиция заинтересуется его столь отдаленным прошлым.

– А потом вы проигрались в пух и прах.

Потеряли имение, наследство, доброе имя, занялись аферами и мошенничеством.

– Я думаю, что не стоит дальше углубляться в подробности! – с досадой воскликнул хозяин. – Ведь не затем же вы прибыли из такой дали в нашу глушь!

– Как сказать! – меланхолично заметил собеседник. – Вернемся к Верховским. Некоторое время назад скоропостижно скончалась жена князя, Лидия Матвеевна, грибов поганых поела.

– Бог мой! Лидия умерла! – ошарашенно пробормотал Ростислав Христианович.

Лицо его отразило неподдельную скорбь. Частенько он вспоминал ее пышные телеса, мысленно перебирая все прелести необъятного тела. Не далее как вчера ночью она снова являлась ему в непристойных снах, возбудив донельзя усыхающую от бездействия плоть.

– Значит, с покойницей вы тоже знакомы были? – следователь сверкнул глазами.

– Встречались в Париже, – промямлил Еремеев.

– Да вы не волнуйтесь, любезный Ростислав Христианович! Дело о смерти княгини закрыто, хотя при новых обстоятельствах мы можем к нему вернуться вновь.

– Какие такие обстоятельства? – Еремеев чувствовал, что следователь подбирается к главному.

– Оставим это дело и вернемся к гибели Роевой. В деле фигурирует некий дневник, содержащий семейную тайну. Вероятно, он объясняет многие загадки, в том числе и смерть самого Верховского. Три покойника! Видите, как все запутано?

– Но помилуйте, я-то тут при чем? Я уж тут третий год живу, столичные новости до меня не долетают, обо всех этих ужасах я ничего, не знаю! – вскричал бледный Еремеев.

– Конечно, об ужасах, как вы изволите говорить, вы и впрямь можете быть не осведомлены. Однако полиция желает от вас узнать содержание дневника доктора!

– С чего вы взяли, что я его читал? – Глаза Еремеева с беспокойством забегали.

Сердюков на самом деле не был в этом уверен, но опыт подсказал ему, что он попал в точку. Следователь рассчитывал на эффект внезапного появления, ошеломления противника, который психологически не был готов к отпору, как и вообще к появлению полицейского следователя из Петербурга.

– Вы служили в одном полку, были знакомы со старым князем, общались с княжной, – давил следователь. – Вы знали про дневник, расскажите, что в нем?

– Все, что вы изволили сказать, ни коим образом не делает меня знатоком чужих семейных тайн, – вдруг отрезал Еремеев.

Вероятно, первый испуг прошел, он взял себя в руки и решил обороняться изо всех сил.

«Ну, голубчик, сейчас ты у меня попляшешь!» – злорадно усмехнулся про себя полицейский, видя, что собеседника не удалось взять неожиданностью и напором.

– Вот, что, Еремеев, – уже совершенно другим, холодным и жестким тоном произнес Сердюков, – я не обвиняю вас в убийствах, хотя по ходу расследования вы можете оказаться и соучастником.

Ростислав Христианович хотел было что-то возразить, но следователь не дал ему слова и продолжил:

– Однако вы можете помочь следствию, и это, разумеется, вам зачтется. Но сдается мне, что вы тертый калач и подобные посулы вас не привлекают. Тогда я предлагаю вам сделку.

– Какую сделку? – изумился хозяин.

– Вы расскажете нам о дневнике, а я за это расскажу, – он понизил голос до шепота, – никому не расскажу, что вы были полицейским осведомителем и поэтому так легко избежали тюрьмы за мошенничество. Помогали полиции, иногда, за небольшую мзду, бороться с вашим братом, злодеем и душегубом.

Сердюков с торжеством смотрел, как белый Еремеев оседает в кресле.

– Но ведь мне было обещана конфиденциальность! Вы и ваши люди не выполнили уговора! Это шантаж!

Он не мог говорить, его душило злое отчаяние.

– Нет, голубчик, – зловеще-мягким голосом протянул Сердюков. – Вам ли говорить о шантаже! Вы ведь на этом деле поднаторели, не так ли! Нет! Это не шантаж! Вы утаиваете от полиции важные сведения, так не годится. Расскажете все, разойдемся друзьями, и даю вам честное благородное слово, что больше вас не побеспокою.

Более того, я даже досье ваше из отделения прихватил. Получите и сожжете. Концы в воду.

А вот ежели не согласитесь, то назавтра не только весь Н-ск, но и вся губерния будет знать о славном прошлом несостоявшегося жениха. Вряд ли вас после эдакого позорища пустят на порог приличного дома! Публика тут проживает хоть и благонравная, но тайное сотрудничество с полицией не одобрит. Увы, все заражено гнилым либерализмом!

– Ненавижу! – завизжал Еремеев и бросился на Сердюкова.

Однако тот не спасовал, и, хоть производил. впечатление нескладного и худосочного, рука у него оказалась твердая, а реакция быстрой. После короткой потасовки Еремеев был повержен на пол с завернутыми назад руками. На шум вбежал лакей и застыл в ужасе.

– Что стоишь, дурак! Видишь, шутим мы!

Поди, водки мне принеси! Горло дерет! – И уже обращаясь к Сердюкову:

– Хватит уж, ваша взяла. Согласен.

Глава тридцать четвертая

Татьяна Аркадьевна после ужасной гибели ненаглядного племянника заперлась в четырех стенах и совершенно не показывалась на людях.

И это понятно. Общество долго судачило о самоубийстве Верховского. Много ходило разговоров и досужих размышлений, но тайна сия так и оставалась неразгаданной. Княжна постарела и осунулась, и все, кто ее видел, удивлялись. Оказывается, она дама в летах! А доселе это обстоятельство было не столь очевидным.

Княжеский дом совсем опустел. Несколько человек прислуги и сама хозяйка молчаливыми тенями передвигались по безлюдным комнатам.

Княжна никуда не выезжала, никого не принимала. И частенько прислуга не была уверена, жива ли их хозяйка в своих комнатах? Что она там делает? Да Бог ее знает, может, молится, может, плачет, а то и вовсе сидит в оцепенении и неподвижном молчании. То, что голоса ее теперь не слышно, так это и хорошо, больно он отвратительный! Так рассуждали в людской повар, горничная и лакей.