Конни Брокуэй - Мой милый враг

— Нет, не очень. Наверное, это летние грозы так влияю на ее настроение.

Эйвери пригладил рукой волосы, и тут она заметила, что рубашка его расстегнута, открывая взору сильную мускулистую грудь. То, что он не придавал никакого значения своему внешнему виду, свидетельствовало о его озабоченности состоянием Франциски.

Он был прекрасен в это мгновение. Густая темная поросль покрывала его широкую грудь, а кожа казалась безупречно чистой, если не считать двух неровных багровых рубцов на груди, исчезавших под складками рубашки.

Прежде чем Лили осознала, что делает, она притронулась пальцами к шраму. Эйвери поморщился и отпрянул с таким видом, словно она прикоснулась к нему раскаленным железом. Его рука взметнулась вверх, как если бы он отражал нападение. Не обращая внимания на его реакцию, она подошла еще ближе и снова провела рукой по израненной груди. На сей раз он даже не пошевелился.

— Значит, тигр не был выдумкой?

— Что? — Он посмотрел на ее пальцы, которые слегка надавили на кожу чуть повыше левого соска, и нехотя произнес:

— Да. Я действительно видел тигра.

— И он на самом деле вас помял?

— Да. Только не он, а она. Это оказалась тигрица.

Ей пришлось убрать руку с его груди. Сам он начисто утратил способность рассуждать. Ее запах, всегда такой приятный и нежный, вызывал головокружение, и ему казалось, что он даже чувствует его вкус. Этот запах, сопровождаемый другим, более тонким ароматом, заполнил узкое пространство между ними, и Эйвери вдыхал его в себя и не мог надышаться.

И вдруг все это кончилось. Лили вернулась к креслу за письменным столом и устало опустилась на него, словно только что потерпела поражение в схватке.

— Зачем вам это было нужно? Эйвери пожал плечами.

— Сам не знаю, — откровенно признался он. — Все равно мне ничего другого не оставалось. Я не собирался безвыездно торчать целых пять лет в Лондоне в ожидании Милл-Хауса. Я уже и так слишком долго его ждал.

Чувство вины, которое в течение пяти лет она прятала в самый дальний уголок своей души, выплеснулось на поверхность и затопило ее. О да, конечно, Лили и раньше знала, что где-то в Англии жил молодой человек, лишившийся наследства по прихоти старого эгоиста, однако она ни разу не задумалась, какие чувства он должен был испытать, узнав о решении Горацио. Теперь она это поняла. И даже несмотря на то что она была преисполнена намерения бороться за этот дом — ее дом — и в конце концов получить его, она не могла не отдавать себе отчета в чудовищной несправедливости и даже порочности подобного поступка. Если бы только существовал способ устроить дело так, чтобы они оба оказались победителями…

— Я не… я не уступлю его вам, вы сами знаете, — тихо сказала она, поймав на себе его взгляд.

— Да, знаю, — ответил он коротко. Никаких громких фраз, никаких обвинительных речей — просто признание того факта, что между ними пролегла непроходимая пропасть. — И я тоже не уступлю его вам — если только в моих силах будет вам помешать.

Лили кивнула. Эйвери направился к столу, одновременно застегивая на ходу рубашку. Он окинул взглядом мебель и картины с той же нежностью, с какой недавно смотрел на Франциску.

— Вы тоже любите этот дом, — заметила она.

— Да, — ответил он тихо. — Милл-Хаус чем-то напоминает друга, которого вы знали еще в юности и не уверены в том, что ваша привязанность к нему по-прежнему глубока. Однако стоит вам увидеться с ним снова, как вы вдруг обнаруживаете, что те перемены, которые произошли с вами обоими за эти годы, не только не разлучили вас, но, напротив, еще больше сблизили. Когда я вернулся сюда после долгих странствий, то увидел дом, совершенно непохожий на тот, что остался в моей памяти с детства. Тот дом представлялся мне настоящим дворцом, стоящим посреди зелени парка. Но теперь Милл-Хаус кажется мне прекраснее любого сказочного замка, потому что он настоящий. — Он бросил на нее быстрый взгляд, желая убедиться, что она его поняла. — Он совсем как человек, со своими странностями и причудами — вроде того плюща, который упорно не желает покидать свой пост над парадной дверью, или камина в гостиной, который начинает дымить каждый раз, когда дует северо-западный ветер. У него даже есть свои излишества, вроде витражного стекла в окне эркера или бального зала на втором этаже. — Эйвери грустно улыбнулся. — Он прост и надежен, прочен и жизнестоек. Он не ощущает ни бремени веков, которое давит на его обитателей, ни лоска новизны, который заслоняет собой присущие ему достоинства. — Он пожал плечами. — Одним словом, это место, где человек может спокойно жить, работать и отдыхать. Настоящий дом.

У меня никогда не было дома. У меня никогда не было семьи, — продолжал он после короткой паузы. В его словах не чувствовалось жалости к себе — это была просто констатация факта. — Милл-Хаус должен стать для меня и тем и другим. Моим домом и моим наследством. Местом, где я хотел бы растить своих детей, а они, в свою очередь, — моих внуков и правнуков.

Лили совсем не обидело его последнее заявление. Она бы сама использовала те же самые выражения.

— Значит, вы мечтаете о семье?

— А вас это удивляет? О да, я очень хочу иметь детей. Много детей. Достаточно для того, чтобы вымести всю пыль из спален на верхнем этаже.

Лили улыбнулась.

— У каждого ребенка должен быть старший брат, чтобы ему подражать, и младший, чтобы его учить, — продолжал он, — одна сестра для того, чтобы ею восторгаться, а другая — чтобы ее поддразнивать, и еще малышка в придачу, чтобы ее баловать. В школе я часто слышал, как мои одноклассники жаловались на своих родных, и проклинал их в душе за глупость, до такой степени я им завидовал. Мне чертовски хотелось иметь настоящую семью.

Эйвери внимательно посмотрел на Лили.

— А вы сами? Вы ведь, кажется, тоже были единственным ребенком у родителей?

Она ответила ему не задумываясь, словно вдруг обрела голос после целой вечности молчания:

— Нет. У меня есть брат и сестра, которых я никогда не видела.

Глава 18

— Я вас не понял, — нахмурился Эйвери.

Теперь уже слишком поздно было брать свои слова обратно, слишком поздно было пытаться подавить нахлынувшую боль от сознания того, что ей всю жизнь приходилось видеть муки родной матери.

— Моя мать вышла замуж, когда ей было всего шестнадцать. — Заметив удивленное выражение на лице Эйвери, она покачала головой:

— Нет, не за моего отца. За некоего мистера Бентона, владельца переплетной мастерской. У нее было от него двое детей, мальчик и девочка, Роланд и Грейс. Она оставила его, когда ей исполнилось девятнадцать лет.