Рона Шерон - Мой грешный пират

– Я… я польщена, но не могу принять твое предложение. Я…

– Для вас существует только Эрос, – с печалью в голосе произнес Нико.

Он привлек ее к себе и прикоснулся губами к ее губам.

Заржала лошадь. Аланис резко повернулась. На дорожке, ведущей к конюшням, появился всадник в плаще. Он смотрел на нее. От его холодного презрения в ее жилах застыла кровь.

Тронув поводья, всадник подстегнул коня и ускакал. «Ты потеряла его, – сказала себе Аланис. – Впрочем, он никогда не был твоим».

Глава 24

…За эти упущенья.

Не за иные, мы осуждены,

И здесь, по приговору высшей воли

Мы жаждем и надежды лишены.

Едва Аланис взбежала по ступенькам крыльца, как полил дождь. Захлопнув за собой дверь, она прислонилась к резным панелям, чтобы отдышаться. Сверкнула молнии. Из полуоткрытых дверей библиотеки струился свет. Эрос. Ее сердце учащенно забилось.

– Гарпия, – услышала она его голос. – Входи. Побудь со мной, пока я не напьюсь. И тебе советую напиться.

У нее по спине побежали мурашки.

– Ты, кажется, уже напился.

– Когда человек пьян, его ничто не волнует. Если даже он попал в ту же западню, что и его отец, поддался чарам красивой гарпии.

Некоторое время Аланис стояла, не в силах двинуться с места. Затем сняла пелерину и выпрямилась. Она решила отложить разговор с Эросом до утра.

Но он преградил ей путь. Уперся одной рукой в стену, а второй пробежал вверх по ее торсу и стиснул левую грудь.

– Твое вероломное сердце стучит громче, когда я его ласкаю, – прохрипел он. – Интересно, как отреагируют на меня твои лживые губы?

Он повернул ее к себе и поцеловал. Аланис попыталась оттолкнуть его, но он перехватил ее запястья. Опаленная огнем желания, Аланис перестала сопротивляться, ненавидя себя за это.

Эрос взял ее на руки, понес в библиотеку и положил на кушетку. Он лег на Аланис и хотел овладеть ею без всякой прелюдии.

– Нет, Эрос. Остановись. Остановись!

Она оттолкнула его и отскочила в сторону.

Тяжело дыша, Эрос поднялся, прошел к бару, открыл полупустой графин и наполнил стакан ярко-золотистой жидкостью. Потом со стаканом в руке повернулся к ней. От выражения его глаз у нее остановилось сердце. Обида. Ярость. Боль.

– Ты лгала мне, – сказал он шепотом. – Ты лгала мне сегодня вечером. Ты лгала в ту ночь, которую мы провели в Агадире. Ты целовалась с Никколо, Аланис!

– Он поцеловал меня! – горячо возразила она. – Этот поцелуй ничего не значил. Нико знает, что я чувствую. Ты единственный, кто ничего не чувствует!

– Я не должен ничего чувствовать, но должен быть защищен от женщин, тебе подобных. Одна такая родила меня, а потом приговорила к смерти.

– Твоя мать не приговаривала тебя к смерти. Не будь ты одержим желанием наказать ее, увидел бы любовь в ее глазах, когда она держала тебя за руку и называла «своим чудом». У меня сердце разрывалось! Это не я спасла тебе жизнь, Эрос, а твоя мать. Она вытащила тебя из темницы. Она лечила твои раны и сказала, где тебя спрятать. Она твой ангел-хранитель, эта бедная печальная монахиня, обучающая грамоте маленьких городских беспризорников, посвятившая последние шестнадцать лет жизни благотворительности и покаянию. Маддалена не бросала своего сына, Эрос. Это он бросил ее.

– Я не желаю говорить на эту тему! – прорычал Эрос.

– Можешь не говорить. Но это ты, а не я открыла сундук Пандоры сегодня, так что тебе придется слушать. Женщина, приговорившая свое дитя к смерти, – гарпия, но гарпии не обращаются к церкви. Они не заполняют свои одинокие сердца любовью к сиротам, не спасают жизнь своих сыновей. Что бы там ни случилось в ту трагическую ночь, Маддалена невинна. Ты знаешь, как легко мужчина может взять власть над женщиной. Уверена, твой дядя сделал с ней что-то и запер в своих покоях, чтобы его ложь выглядела правдоподобной. Меня удивляет, что ты поверил ему с такой легкостью, зная, какой он подлый и как мать любит тебя. Как мог ты – ее любимый сын – забрать сестру и исчезнуть, не удостоверившись сначала, что она и впрямь его сообщница? Ты оставил свою мать в одиночестве. Неужели ты ни разу о ней не вспомнил, не ужаснулся тому, что она пережила? Маддалена любила и любит тебя, и если в тебе есть хоть капля сострадания, ты должен вернуться в Рим и молить ее о прощении.

– В твоей теории есть одно слабое звено. Карло знал о Новой лиге, поддерживаемой моим отцом. Откуда? Об этом знали только мы с матерью.

– Спроси об этом Маддалену. Вернись в монастырь. Она заслужила твое извинение или хотя бы благодарность.

Эрос отвернулся и глотнул коньяка.

Аланис с горечью усмехнулась и покачала головой.

– Продолжай пестовать свой цинизм, свою бессмысленную ненависть и искаженные воспоминания. Зачем выяснять истину, когда проще обвинить во всех своих бедах мать?

– Не пора ли тебе самой взглянуть на себя? Ты пришла в мою постель в ту ночь по самой что ни на есть очевидной причине. Как это ни печально для меня, я был настолько ослеплен страстью, что ты смогла заставить меня поверить, что хочешь меня так же сильно, как я тебя.

– Очевидная причина? – вспыхнула она со слезами на глазах. – И что же это за причина? Холодная, расчетливая хищница, пожелавшая полакомиться твоей кровью, душой, твоим наследством? Я внучка герцога! Почему ты думаешь, что титул способен заманить меня в постель, когда я от него бежала? Если бы я хотела жить во дворце, давно вернулась бы в Англию!

– Ты пришла ко мне, потому что знала, кто я.

– Я пришла к тебе, потому что любила тебя! – выкрикнула она.

– Не лги! Ты любишь не меня! А это!

Он запустил стакан с коньяком в стену над камином, где висел герб рода Сфорца.

– Ошибаешься, – прошептала Аланис. – Это любишь ты, Стефано.

Он изменился в лице, как будто его ударили ножом в сердце.

– Стефано Сфорца больше не существует. Я сказал тебе об этом много месяцев назад! Во мне живет только один человек, Аланис, – проклятый!

Это касалось уже не его и ее, а его прошлого. Вернувшись в Италию шестнадцать лет спустя, он снова встретился со старыми демонами. А самое главное – не мог смириться с тем, кем был на самом деле.

– Ты не проклятый. И Стефано Сфорца продолжает жить в тебе, но ты слишком глубоко его закопал, так что он чувствует себя потерянным.

– Эта карта бита.

Повисла тягостная тишина. Он стоял перед ней, высокий, красивый, гордый и очень несчастный. У Аланис сердце обливалось кровью. Он испытывал не физические муки – у него болела душа.

Аланис приблизилась к нему и обняла за шею.

– Ты не битая карта, Эрос. Ты замечательный, и ты мой. Если бы ты умер в том каземате, моя душа тоже умерла бы с тобой.