Кэтрин Сатклифф - Симфония любви

Мария смотрела в искаженное отчаянием лицо Джона и с трудом удерживалась, чтобы не погладить его по щеке. Она вспоминала, как часто плакала в подушку от того, что не могла безраздельно завладеть его вниманием и отвлечь от ревностного служения Богу… Теперь это было в ее власти. Джон приехал сюда, чтобы отречься от Господа. Он наконец сделал выбор. С ужасом Мария поняла истинные причины своего желания. Господи! Она теперь знает, что такое настоящая любовь. Молодой и красивый помощник викария был лишь средством сбежать от отца…

А теперь, когда отец далеко, хочет ли она провести всю оставшуюся жизнь рядом с Джоном?

Сзади послышался какой-то звук. С замиранием сердца Мария оглянулась.

– Салтердон, – позвала она. – Ваша светлость?

Кресло герцога выкатилось из тени на свет, и атмосфера в комнате стала напряженной. Волосы Салтердона были всклокочены, как будто он только что встал с постели. Точно так же он выглядел вчера вечером, когда целовал ее и пытался сделать с ней то, что она не в силах была вынести. Его небритое лицо покраснело от напряжения, белая рубашка стала влажной от пота.

– Мне не сообщили, что у нас посетитель, – сказал Он. – Хозяину дома положено докладывать, когда приезжают гости. Кроме того, прислуга должна спрашивать разрешения у хозяина, прежде чем принимать собственных гостей.

– Ваша светлость, я… – шагнул вперед Джон.

– Я знаю, кто вы… Друг?

– Мы познакомились с Марией, когда она была вот такой, – он взмахнул рукой на уровне пояса и ободряюще улыбнулся девушке. – Я жил в их семье, как помощник ее отца.

Салтердон криво усмехнулся.

– Она и сейчас почти ребенок, правда? – тихо сказал он.

Он подкатил кресло поближе, заслонив собой лампу. Глаза его сверкали, как хрусталь.

– Продолжайте, пожалуйста. Кажется, вы пытались убедить девушку уехать с вами в Хаддерсфилд.

– Вы подслушивали, – шагнула к нему Мария. – Давно вы здесь?

– Достаточно.

– Имею я право на личную жизнь?

– В том, что касается меня, у вас нет никаких прав. Мистер Рис, вы приехали, чтобы увезти Марию?

Джон потупил глаза.

– На вашем месте я бы вспомнил о своих обетах, – сказал Салтердон. – Церковь не одобряет лжи.

– Да, – молодой человек улыбнулся Марии. – Я привез новости, которые, надеюсь, заставят ее изменить решение и вернуться в Хаддерсфилд. Мне предложили место викария в Бристоле.

– Джон! – радостно вскрикнула она. – Это замечательно!

– Да, – кивнул он. – У меня будет просторный дом и более чем достаточно средств, чтобы наполнить наши кладовые.

– Наши?

– Я приехал просить твоей руки, Мария.

– Вот это славно, – пробормотал Салтердон притворно сладким голосом. Глаза его прищурились, губы сжались в тонкую полоску. – Но вы, кажется, забыли, что она имеет обязательства передо мной.

– Ничего такого, что нельзя было бы нарушить… ваша светлость. Ведь я сделаю Марию счастливой.

– Разве Мария несчастна?

– Да, ваша светлость, – ответила она, с трудом сдерживаясь. – Мария очень несчастна, когда о ней говорят, как будто она ничего не значащая крохотная пылинка.

– Мария, – с упреком посмотрел на нее Джон. – Опомнись.

Салтердон засмеялся, откинув голову.

– Очевидно, вы не так хорошо знаете мисс Эштон, как вам кажется, мистер Рис.

– Мария всегда была… немного горячей.

– Если она так разочаровала вас, – тихо произнес Джон и смиренно улыбнулся, – значит, у вас не будет возражений против ее отъезда.

Раздался стук в дверь, а затем в комнату вошел Тадеус и снял шапку.

– Герцогиня просила меня сообщить его светлости и мисс Эштон, что она через час отправляется на верховую прогулку. Она просит вас сопровождать ее.

– Я уже видел дом, – рассказывал Джон. – Он такой красивый. В нем три комнаты средних размеров, кухня-столовая и две спальни наверху: одна для нас, а другая для детей, а если станет тесно, то можно будет пристроить еще комнаты.

Он покраснел и закашлялся. Кофе давно остыл, но молодой человек продолжал заглядывать в чашку, как будто черпая там силу и мужество, которых ему явно не доставало.

– Домик расположен в роще среди огромных вязов и окружен ухоженным садом. В этой местности много солнца, а почва черная и плодородная. Местные жители собирают богатый урожай. Уверяю, Мария, тебе там будет хорошо.

– Расскажи мне о церкви.

– Она маленькая, но будет расширяться. Я беседовал с несколькими членами общины и нашел их милыми и дружелюбными.

– Ты говорил с моим отцом?

– Да.

Джон отставил чашку.

– Мне напомнили, что ты больше не его дочь, и если я решусь погубить свою жизнь и жениться на такой аморальной женщине, то он будет до конца дней своих молиться за мою несчастную душу, – сказал он и наконец поднял глаза на Марию. – Я думал, что тебя обрадует мое предложение.

– Я только что получила свободу.

– Раньше все было по-другому. Я вспоминаю, как ты часами мечтала, что мы соединим свои жизни. Ты клялась, что будешь любить меня, как никто другой.

– Да, но насколько я помню, ты упорно отказывался давать мне подобные обещания. Бог – твоя самая большая любовь, Джон. Или что-то изменилось?

– Ты всегда знала, как я предан тебе.

– Богу. Только Богу.

– И тебе.

День выдался пасмурным и холодным. Выйдя на крыльцо, Мария замерла и, заморгав, посмотрела на стоявшую у ступенек карету с единственным пассажиром.

– Ты его боишься? – спросил Джон, пристально взглянув ей в лицо.

– Разве похоже, что я боюсь его светлости?

– Похоже, что он смущает тебя. В его присутствии ты становишься…

– Какой?

– Скованной.

– У него нелегкий характер.

– Боюсь, это не та скованность.

Она оглянулась на подошедшего к ним Тадеуса. Через руку у него была перекинута длинная соболья шуба, а в другой руке он держал меховой шарф и шляпу, широкие поля которой тоже были оторочены собольим мехом.

– Наденьте это, – сказал он, протягивая ей меха, и бросил быстрый взгляд на Джона.

Даже в тусклом свете пасмурного дня густой богатый мех сверкал, как черное золото.

– Я не могу, – пробормотала Мария. – Скажите ее светлости…

– Это принадлежит не ее светлости, а ему, – кивнул Тадеус в сторону кареты и губы его сложились в гримасу, отдаленно напоминающую улыбку. – Вернее, одной из его последних любовниц. Его светлость считает, что это согреет вас лучше, чем, как он выразился, куча тряпья, что на вас надета.

– Как? – переспросила Мария и почувствовала, что краснеет. – Можете сказать его светлости… Впрочем, не надо, Тадеус. Я сама скажу.

Запахнувшись в плащ и скользя по тонкому льду, покрывавшему ступеньки, она спустилась к карете и распахнула дверцу. Салтердон медленно повернул голову. Он сидел, подняв меховой воротник своей шубы и сдвинув на глаза шляпу.