Патриция Гэфни - Идеальная любовница

— Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Со мной все в порядке. Я чувствую себя хорошо. И простите, но… не у меня, а у вас ножевая рана в боку.

— Вы чувствуете себя хорошо? — медленно переспросил Себастьян внезапно охрипшим голосом.

— Да. Я…

— Вам хорошо? С вами все в порядке? Стать жертвой травли и надругательства со стороны кучки гнусного и презренного человеческого отребья — это для вас привычное дело? Нечто такое, от чего можно с легкостью оправиться? Вы можете дать себя оплевать, скрывшись за стеной вашего трижды проклятого, никогда не изменяющего вам самообладания!

Все это время он держал в руке стакан, до половины наполненный водой, и теперь с размаху опустил его на мраморную поверхность туалетного столика. Только чудом стакан остался цел. Рэйчел вздрогнула, но не от страха — она все еще не была напугана, — а от неожиданности: ведь душивший его гнев не был направлен против нее.

— Поймите меня правильно, — продолжал Себастьян уже тише, но с не меньшим неистовством, — я не исключаю себя из их числа. Ни в коем случае. И я не в состоянии привести вам ни одного довода, который мог бы объяснить мое поведение, не говоря уж о том, чтобы его оправдать.

Рэйчел чуть было не сказала: «Вы были пьяны», — но вовремя вспомнила, что это, строго говоря, не совсем правда. Да и вообще, с какой стати она должна помогать ему придумывать оправдания или предлоги, извиняющие его поведение? Даже если речь идет о такой жалкой отговорке, как то, что он был пьян?

— Вода остывает, — заметила она уклончиво. — Позвольте мне промыть вашу рану, милорд.

— Я хочу, чтобы вы сделали мне одолжение, — сказал Себастьян.

Такая горечь прозвучала в его словах, такая исступленная озлобленность по отношению к самому себе, что Рэйчел встревожилась не на шутку. Никогда раньше ей не приходилось видеть его в подобном состоянии.

— Какое одолжение? — спросила она с опаской.

— Никогда больше не называйте меня лордом. Никогда, независимо от того, будет ли это разговор наедине или при свидетелях. Мое имя — Себастьян. То, что между нами произошло… Я не смею подобрать подходящего названия для этого. Но мне кажется, даже вы должны признать, что нас связывает… некая близость, и ее вполне достаточно, чтобы сделать излишними титулы и… другие словесные условности. О, черт, — пробормотал он под конец и уронил голову себе на руку, лежавшую на краю мраморного столика.

Рэйчел бросилась к нему в страхе, что он теряет сознание, и обняла его за плечи. От ее прикосновения на коже у него выступил холодный пот.

— Милорд, вы больны. Прошу вас, позвольте мне послать за врачом.

Себастьян повернул голову, чтобы взглянуть на нее, и его губы искривились в вымученной улыбке.

— Я не болен. Просто меня утомили все эти разговоры. А главное — все без толку, вы по-прежнему величаете меня милордом. Назовите меня по имени, Рэйчел. Ну попробуйте хоть разок, просто шутки ради.

— Я не… Разве это так важно? Позвольте мне…

— Это важно для меня. Ну прошу вас, скажите.

Ей пришлось отнять у него руку, чтобы произнести вслух: «Себастьян».

— Вот видите? — спросил он совсем тихо. — Это очень важно. Вы это чувствуете?

Она, безусловно, это почувствовала: мгновенное, даже слишком легкое устранение одного из стоявших между ними барьеров. Эта легкость насторожила Рэйчел. Нельзя принимать ее всерьез. Ну ничего. Их разделяло множество других преград.

— Если вам удобно в этом положении, тогда не двигайтесь, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал деловито. — Я промою рану.

Он лишь хмыкнул в ответ.

— Поднимите немного руку.

Себастьян поморщился, когда она отняла полотенце. И неудивительно: ткань уже стала прилипать к ране. Но свежей крови почти не было, а черные швы, наложенные доктором Гесселиусом на длинный неровный разрез, спускавшийся от грудины вниз, к бедру, не разошлись.

— У меня нет опыта в этом деле, ми… У меня нет опыта в этом деле.

— Вам противно этим заниматься?

— Нет.

— Тогда приступайте. Прошу вас. Я не желаю, чтобы кто-то, кроме вас, прикасался ко мне.

Рэйчел тотчас же вспыхнула. Она постаралась поскорее проглотить застрявший в горле ком, совершенно неожиданно ее охватило глупейшее желание заплакать. Ей хотелось спросить: «Но почему?» — но она удержалась. Она просто не станет думать о его словах, о том, как он обращался с ней только что. Это был всего лишь ничего не значащий каприз. Не стоило принимать его близко к сердцу.

Вода в раковине все еще была слишком горяча, и Рэйчел довела ее до нужной температуры, ненадолго открыв кран. Холодная вода в Линтон-холле поступала по трубам прямо на второй этаж, и это обстоятельство вызывало изумление не только у домашней прислуги, но и у всех остальных жителей Уикерли. Горячую воду еще приходилось носить ведрами из кухни, но уже ходили слухи, что его светлость собирается установить в подвале паровой котел и качать ее по новому трубопроводу до самой своей ванной. В большинстве своем люди заявляли, что не верят в чудеса, но все с нетерпением ждали развития событий.

Со всей возможной осторожностью Рэйчел промыла рану, потом посыпала ее толченым базиликом. Глядя на Себастьяна, прикасаясь к его обнаженной коже, вдыхая его запах, она не могла не вспоминать ту ночь, когда он заставил ее лечь в постель. Человек, так покорно принимавший сейчас ее помощь и обращавшийся с ней бережно, даже робко, был тем самым соблазнителем — терпеливым, многоопытным, жестоким и беспощадным, — который устроил крестовый поход, чтобы лишить ее последней капли гордости и достоинства. Рэйчел сказала себе, что, если забудет о случившемся или закроет на все глаза, значит, она сполна заслуживает то, что получила.

— Постарайтесь выпрямиться, если можете, — попросила она.

Себастьян повиновался, и Рэйчел начала обматывать его туловище полосами чистой льняной ткани. Ей приходилось прижиматься к нему своим телом (тут уж ничего нельзя было поделать), руками, подбородком, грудью, пока она пропускала бинт у него за спиной. Он облегчил ей задачу, старательно отводя взгляд, но установившееся между ними молчание лишь усиливало неловкость. Рэйчел нарушила его словами:

— Миссис Олдэм дала мне бинты и присыпку. У нее в комнате целый запас всяких снадобий. Она знает, как готовить лекарства и ухаживать за больными.

«Жаль, что я этого не знала, когда вызвалась быть сиделкой, — добавила она про себя. — Хотя… может, и не стоит об этом жалеть?»

— Кто такая миссис Олдэм? — сквозь зубы спросил Себастьян.

— Она была поварихой до приезда месье Жодле. Теперь она стала чем-то вроде помощницы.