Сабрина Бродбент - Если в сердце живет любовь

— А можно посмотреть, что по телевизору? — спрашивает Тэкери.

— Нет! — кричу я, но Бретт говорит «да». — Нам пора, — настаиваю я.

К сожалению, Тэкери не так-то легко сбить с пути. Парень отлично знает, чего хочет. Находит пульт и устраивается на диване.

— Все, мы уходим. — Уже ясно, что все усилия напрасны. С таким же успехом можно бороться с приливом. Бретт достает из холодильника бутылку белого вина и наполняет бокалы.

— Подожди минутку, — уговаривает он. — У тебя выдался нелегкий день. Присядь и отдохни хотя бы несколько минут. Как твое колено? — Убирает со стола бумаги и придвигает мне стул.

Нельзя уступать. Адам придет в бешенство, если узнает.

В открытое окно залетает легкий, свежий ветерок. Белые шторы надуваются, как паруса в океане. Возле дома растет дерево, сплошь покрытое мелкими бело-розовыми цветами, и поэтому кажется, что окно открывается в сад. На улице лают друг на друга две собаки, а таксист курит, ожидая нас.

— Ощущение, будто ты живешь на дереве, — говорю я и смотрю сквозь листву.

— И мне тоже так кажется, — радуется Бретт. — И даже птичье гнездо есть. Смотри. — Он показывает в глубину кроны, где ветки причудливо переплетаются. — Видишь, вон там сидит хозяйка.

Среди листьев блестят крохотные черные глазки. За нами настороженно наблюдает маленькая птичка.

— Тэкери, посмотри, какое гнездышко.

Бесполезно: сын увлечен телевизором.

— Мы побудем совсем немножко, — предупреждаю я, обращаясь к его затылку, но ответа не слышу. С удовольствием пью вино. Оно оказывается ледяным и мгновенно успокаивает. Бретт садится рядом.

— Спасибо, — благодарю я. — Вино очень кстати. Иногда кажется, что я — это не я. После смерти папы…

— Чувствуешь себя потерянной?

— Да.

Бретту всегда удавалось каким-то непостижимым образом читать мои мысли.

— Твой отец тебя обожал. Знаешь об этом? Откуда ему известно, что именно эти слова мне сейчас жизненно необходимы?

— Разве? А вот Лидия так не считает.

— Если начнешь сомневаться, доведешь себя до сумасшествия. — Бретт смотрит внимательно и с любовью, совсем как раньше.

— Но почему же Лидия говорит, что отец ее никогда не любил? Ведь это не так, правда? Ты его хорошо знал.

— Возможно, Гевин просто не сразу осознал, что в жизни главное. — Бретт улыбается, и я понимаю истинное значение его слов. — Могу сказать, что накануне нашей свадьбы он недвусмысленно проявил любовь к тебе.

— Правда?

— Да. — Бретт смущенно усмехается. — Отозвал меня в сторону и предупредил, что если разобью тебе сердце, буду иметь дело с ним. Пригрозил, что оторвет яйца.

Мы смеемся. Папа всегда выражался прямо.

— Расскажи мне о нем.

— О папе?

— Да, расскажи, каким он был, — все, что вспомнишь.

— Тебе действительно интересно? — Конечно.

Странно, но вдруг понимаю, что в последние недели мечтаю только об этом. Так хочется поговорить об отце. Хочется воскресить в душе пережитое, погрузиться в воспоминания. Рассказывать можно бесконечно. О том, как он сидел возле меня всю ночь, когда я отключилась, впервые попробовав героин. О том, как летом, когда мне нечем было себя занять, устроил на работу в свой гастрольный тур. Как гордился татуировкой с моим именем.

— Неужели можно сказать, что такой отец не любил свою дочь? — спрашивает Бретт, очевидно, желая подвести итоги.

Но я еще не наговорилась. Губы продолжают двигаться, слова стремительно вылетают, и остановить их невозможно. Воспоминания несутся наперегонки. Вот папа просит меня стать его подружкой на его же свадьбе — тогда он женился на Кимберли (понимаю, что решение необычное, но папа любил во всем устанавливать собственные правила). Вот он болеет корью и развлекается тем, что вяжет моей кукле свитер. Вот плачет, когда вместе со мной смотрит гениальный фильм «Унесенные ветром».

Рассказываю, рассказываю и рассказываю, но переживания не иссякают. Кажется, весь последний месяц душа томилась взаперти, а теперь двери внезапно открылись и чувства хлынули на свободу. Что делать с Хизер, которая собирается продать папину игрушечную железную дорогу? Как случилось, что мачеха оказалась настолько черствой? Что мне делать, если не могу больше ходить в папин дом, но и не ходить тоже не могу? И так далее, без конца.

Бретт выслушивает каждую историю от слова до слова. Процесс увлекает и затягивает — настолько, что мы оба искренне удивляемся, когда приходит таксист и спрашивает, помнят ли пассажиры о его существовании. Мы оба смеемся, потому что забыли обо всем на свете.

— Потом вызовем другое такси, — говорит Бретт. Достает из кармана бумажку в пятьдесят долларов и показывает на диван, где крепко спит Тэкери. Кажется, приключения немного утомили героя.

Бретт приносит из холодильника еще одну бутылку вина. Неужели первая уже закончилась? Совсем забыла, что разговаривать с ним всегда было легко и приятно. Да и просто сидеть рядом хорошо. Легкий ветерок, прохладное вино, ровное дыхание Тэкери. Чувствую, как в душе наконец-то освободилась туго сжатая пружина.

— Постоянно говорю только о себе. Я, я, я.

Бретт смеется. Когда-то у нас была общая шутка о людях, которых интересует только собственная персона. В Лос-Анджелесе таких суперэгоистов немало. «Я, я, я» — твердили мы, передразнивая кое-кого из знакомых.

— Ну, а обо мне особенно и рассказывать нечего, — с улыбкой замечает Бретт.

— Но почему ты живешь здесь, в этой квартире? Куда делся дом?

— Продал, — беспечно отвечает он. — Дом мне не нужен. Слишком велик для одинокого мужчины.

— А как же Консуэла? — бесцеремонно интересуюсь и слышу в собственном голосе кокетливые нотки. Кажется, наши с Тэкери фотографии и скромное убранство сделали свое дело: уверенности заметно прибавилось. А привычный гнев куда-то испарился.

— Оказалась пустым местом. Я просто заблуждался. — Бретт задумчиво смотрит в бокал. — Видишь ли, трудно объяснить, но когда пришел успех, со мной что-то случилось. Как будто потерялся. Тебе знакомо это чувство? — Он внимательно смотрит на меня, и я понимающе улыбаюсь. — Поверил в собственную невероятную исключительность. Этакая великая кинозвезда, которой все позволено: можно делать что хочешь, трахать кого заблагорассудится, говорить первое, что придет в голову. Был просто отвратителен, и сам это понимаю. — Он проводит ладонью по темным волосам и неподвижно смотрит в окно. — Нормальные жизненные правила словно перестали распространяться на мою персону. Родители пытались что-то объяснить, но я и слушать не хотел. Помнишь, они так и не приехали на нашу свадьбу?